«Больше нет никакого “мы”, потому что ты этого не захотел, потому что ты утопил все, что было, в кислоте и яде, смоле и болоте, потому что ты все испортил, ТЫ, УРОД, и я ненавижу тебя за это. Я ненавижу каждое воспоминание, каждое чувство, связанное с тобой, в первую очередь тебя, но самое-самое-самое главное – то, что я люблю тебя, слышишь, идиот, я люблю тебя и скучаю по тебе, и ЭТО ДОЛЖНО ПРЕКРАТИТЬСЯ».
А что же я говорю?
– Да.
Его плечи опускаются, и он делает шаг назад, как будто хочет уйти, но затем, совершенно неожиданно, тянется к моей руке. Тарелка падает на землю. Желтая банановая масса устилает морозную лужайку. Мой рот открывается, я задыхаюсь («Помогите, что такое, почему я на это соглашаюсь, почему я так этого хочу?»), а он смотрит на меня медовыми глазами, тепло и решительно, прежде чем его пальцы разжимаются. Он хочет отпустить. Хочет уйти.
И вдруг я реагирую, слишком резко, точно внутри меня сработал какой-то предохранитель – я стискиваю, сжимаю его пальцы так крепко, что его рука остается в моей.
ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ, АРИА? ТЫ ЧТО, ОКОНЧАТЕЛЬНО СПЯТИЛА?
Уайетт смотрит на меня, его глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, а затем все происходит очень быстро: он тянет меня за собой, всего на несколько шагов, семь, если быть точной, и вдруг мы оказываемся за колокольней. Здесь ни души. Все на другой стороне.
Я прижимаюсь спиной к стене башни, а передо мной стоит Уайетт, тяжело дыша, позади меня ледяной холод, впереди – обжигающий жар, вот это момент, вот это смесь, горячая и холодная, как наша любовь.
Спустя два вдоха Уайетт подходит ближе. Его рука опускается на стену слева от моей головы, и вот его лицо прямо надо мной. Я узнаю тени от ресниц на загорелой коже, узнаю тоску в его глазах, узнаю так много того, чего совсем не хочу.
Его губы в нескольких миллиметрах от моих. У меня перехватывает дыхание в буквальном смысле, и не могу поверить, что это происходит прямо сейчас, что я это позволяю, эту близость и все остальное, но я ничего не могу поделать, просто не могу.
Уайетт издает сдавленный звук, который лишает меня всякой силы воли. Колени подгибаются, и мне кажется, что в любую секунду земля провалится под ногами, и я упаду, просто упаду, потому что нахожусь в самом разгаре полета фантазии, который не может больше продолжаться. Я должна это прекратить. Немедленно.
Слова уже звучат на моих губах, и я собираюсь их произнести, сказать, что он должен остановиться, что из этого ничего не выйдет, но тут он поднимает другую руку. Медленно, так медленно, словно это движение причиняет ему боль, его пальцы касаются внешнего края моей челюсти, спускаясь к подбородку, и единственное, что сейчас срывается с моих губ, – это слабое хныканье.
Прикосновение едва ощутимое, и в то же время в нем есть все и даже больше. Тело горит. Я вся горю. По телу пробегают мурашки, и я едва перевожу дыхание.
Мы смотрим друг на друга, один взгляд, шесть лет, горячая кровь в наших венах, наэлектризованные нервы, бешеный пульс в двух телах. А затем Уайетт целует меня. Он целует меня, прямо здесь и сейчас, и все, что мне надо сделать, это остановить его, прямо сейчас. Но все, что я делаю, это провожу ладонью по щетине на его затылке и притягиваю к себе, потому что он мне нужен, черт возьми, мне нужен Уайетт Лопез.
Он вздыхает между двумя этими прикосновениями, как будто этот момент самый прекрасный и одновременно самый болезненный в его жизни, и как будто он едва может это вынести, потому что обе эмоции доходят до крайности – они слишком бурные, слишком вопиющие для нас обоих, ведь я чувствую то же самое, в точности то же самое.
Это не похоже на то, что было вчера. Сейчас все жестко, страстно и стремительно, и похоже на вдох после долгого пребывания под водой, но в то же время кажется, что я тону – это как последний незабываемый момент, который можно пережить лишь однажды, и поэтому хочется насладиться им сполна, поглотить без остатка.
Он всем весом прижимается к моему телу, но этого недостаточно. Я чувствую его возбуждение в нужных местах, и если бы не штаны, мы прижались бы друг к другу, раскаленные добела, пламенное инферно: Уайетт и я.
Горько-сладкий образ, от которого я трепещу, который заставляет меня шептать его имя. От звука моего голоса по его телу пробегают мурашки, за которыми следует болезненный стон, и я знаю его так хорошо, изнутри и снаружи, знаю, что для него это было слишком. Совершенно невыносимо.
Я права. Последнее прикосновение его губ – бархатисто-мягкое, похожее на дыхание, прежде чем он отрывается от меня.
Уайетт прислоняется своим лбом к моему. Наши глаза открыты. Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша и задыхаясь, прерывисто, не в силах понять это, не в силах переварить.
Когда Уайетт заговаривает, его голос звучит грубо и тяжело, тяжело из-за этого момента, который несет в себе слишком много.
– Ты – самое прекрасное, что может представить мое сердце, Ариа Мур.
