– У нас нет свободных номеров, – повторяю я. В горле свербит. – У вас не получится остаться.
В правом уголке рта Уайетта мелькает улыбка, и мне становится интересно, что же здесь такого смешного. Его глаза скользят по моему лицу, плечам, груди. Я съеживаюсь под его взглядом. С каждой секундой мне становится все теплее. На шее выступают мелкие капельки пота.
– У тебя волосы отросли, – говорит Уайетт. Я оглядываю себя: темные кончики моего хвоста лежат на странице журнала регистрации, растекаясь по нему, как черные чернила.
– За два года много чего может случиться, – отвечаю я.
Взгляд Камилы перебегает с меня на Уайетта. Она беспокойно ерзает, как будто ее кто-то кусает, и продолжает смотреть на дверь.
– Уайетт, давай уже…
– Два года, – говорит Уайетт. – Такое ощущение, что время остановилось.
Я выдерживаю его взгляд:
– Для меня – нет.
Он роняет свою большую хоккейную сумку. Ручка соскальзывает с плеча. Сумка с грохотом падает на деревянный пол, когда он делает один, два, три шага вперед. Я задерживаю дыхание. Лицо Уайетта приближается. Он кладет свои большие руки на стол, вытягивает их и протягивается ко мне. Наклонив голову в сторону, он касается губами моего уха.
– Лгунья, – шепчет он.
По моим рукам бегут мурашки. Мне хочется что-то сказать, что-то, что могло бы поколебать его чертову самоуверенность, но правда в том, что я едва могу дышать. Кончики пальцев реагируют на недостаток кислорода и подают предупреждающий сигнал, начиная покалывать.
Губы Уайетта задевают мой подбородок, когда он возвращается на место. Легкое прикосновение, не хуже любого другого, но это слишком, слишком много всего и сразу, и я невольно вздыхаю.
Его глаза вспыхивают, когда он это замечает, и это злит меня, бесконечно злит, потому что он живет ради победы, ему важна только она, он ей упивается, она его возбуждает несмотря на то, что он причинил мне столько боли.
На глаза наворачивается волна слез, дикое море, не поддающееся контролю.
– Тебе именно это нравится, да? – мои слова сопровождает дрожь. – Смотреть, какую власть ты имеешь надо мной?
С лица Уайетта исчезает вся краска. На его губах больше нет ухмылки. Нет блеска в глазах. Потухший янтарь, без меда, просто карий, а не золотой.
– Я для тебя сраная игра, в которую ты хочешь выиграть.
– Ариа, – говорит он. – Нет.
Он видит, что я больше не могу. Понимает, что я в любой момент разрыдаюсь и покажу, как сильно я страдаю.
Он вытирает лицо тыльной стороной ладони, как будто ему приходится бороться со слезами.
– Черт, – говорит он, очень тихо, очень резко, и бросается ко мне вокруг стойки, чтобы обнять меня, или прикоснуться, или погладить по волосам, как он делал раньше. «Тс-с, – будто хочет сказать он, – все хорошо, мы вместе, нас с тобой спасет любовь». Но прежде, чем он успевает это сделать, дать мне еще одну причину скучать по нему, тосковать до ужаса, Камила хватает его за запястье.
Он пытается стряхнуть с себя ее руку, но его сестра шикает на него и оттаскивает обратно.
– Уайетт, – говорит она. – Оставь ее.
«Да, Уайетт. Оставь меня».
«Оставь меня в покое навсегда».
«Больше никогда меня не отпускай».
Несколько секунд он стоит между прилавком и Камилой и смотрит на меня. В его взгляде столько боли, столько меланхолии и душераздирающей грусти, что мне кажется, что он тоже скучает по мне. Но затем его плечи опускаются, и он сдается. Он прижимает руки к голове, ладони кладет на бейсболку и зажмуривается, как будто прячется от мира и нас, здесь и сейчас, от всей боли и неприятных душевных мук, но, прости, Уайетт, по-другому не бывает, так устроена жизнь. Тебе придется открыть глаза. Посмотри, что ты наделал, посмотри, что ты сделал с нами.
Ты нас уничтожил.
Когда он их открывает, я вижу слезы. Всего на секунду, может быть, даже на десятую долю миллисекунды, в любом случае очень короткую, но слишком настоящую, слишком значительную, чтобы я ее не заметила.
Затем брат с сестрой Лопезы оставляют меня одну. Я жду, пока захлопнется дверь, считаю до четырех, семи, девяти, одиннадцати, пока спазматическое напряжение не отпускает, и я опускаюсь на пол. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но ничего не выходит. Ноги и руки отяжелели и ослабли одновременно, как будто у меня жар. Я прислоняюсь головой к стене, подтягиваю ноги и смотрю в потолок.
– Что думаешь, Ариа? – мама стоит в каменной арке и смотрит на меня сверху вниз. – Теперь ты готова поговорить?
Я киваю. По лицу текут слезы.
Мама подходит ко мне. Она охает, опускаясь на колени, но ничем не выдает, что я ее чем-то обременяю. Она протягивает мне руку, и я беру ее. Моя тихая гавань, свет в ночи.
– Давай, мышка, – говорит она. – Иди сюда.
Я с трудом поднимаюсь на ноги, сильно шатаясь, и замечаю со стороны, как мама кладет на прилавок карточку «Скоро вернусь». Путь до моей комнаты кажется бесконечным марафоном. Лестница. Прихожая. Смежная дверь. Снова коридор. Снова лестница. Кровать.
