– Ладно, Пакс. Есть у меня друзья. Но только у Харпер получается одновременно отвлечь меня и поднять настроение. Когда я с другими, с Ноксом и Пейсли… они такие влюбленные и счастливые, понимаешь? Не то чтобы это меня раздражало, но это наводит на меня тоску, потому что я когда-то была такой же и мне… этого не хватает.
О, Боже… Ее слова – это оружие, разбивающее мне сердце. Из него льется кровь, пока не остается ни капли, и это чертовски больно.
– Мне пора, – выдавливаю я из себя, потому что в горле стоит комок, очень большой комок, а в поле зрения появляется блеск, который говорит, что комок в любую секунду рассосется и превратится в слезы. Поскольку я не хочу плакать, особенно на глазах у сестры, придется закончить разговор. – Извини, я в отеле, игра на выезде, а парни уже у двери. Я потом тебе перезвоню. До скорого.
– А, ладно, до с…
Я вешаю трубку. Сердце колотится так, будто я забежал на пятьсот шестнадцать тысяч ступенек. Я моргаю, тяжело сглатываю, снова моргаю и спрашиваю себя, почему мне так чертовски не везет в жизни.
Камила снимает наушники и смотрит на меня:
– Все нормально, любовничек Бибер?
– Не понимаю.
– Чего не понимаешь?
– Почему со мной такое происходит.
Она хмурится:
– Что именно?
Я выпрямляюсь. Вытираю лицо ладонью и сосредотачиваюсь на тканом ковре между мной и сестрой.
– Почему мама с папой умерли? Почему я не контролировал себя хотя бы немного, совсем чуть-чуть? Тогда бы того вечера два года назад никогда бы не было. Я бы не напился, не принял бы ничего, не потерял бы контроль над собой и не переспал бы с Гвен. Мы с Арией до сих пор были бы вместе. Мы с ней были бы… Арией и Уайеттом. А вместо этого… – когда я выдыхаю, воздух с дрожью вырывается наружу, – я все испортил.
– Уайетт… – сестра отодвигает свои бумаги, встает и подходит ко мне. Она садится на матрас и обнимает меня. – Эй, прекрати. Хватит себя изводить. Ты этим ничего не добьешься, понимаешь? Что было, то было, и это была ошибка. Но, Уайетт, то, что ты пережил в тот момент, было из ряда вон выходящим. Вся жизнь разрушилась в один момент. Только что ты был молод и беззаботен, только что окончил школу, а в следующую секунду вдруг стал на сто лет старше, – она поднимает руку и начинает загибать пальцы. – Маленькая сестренка, о которой нужно было заботиться, без родителей, непонятно, как жить дальше, будущее, которое ты построил для себя и не знал, сможешь ли удержаться на этом пути, взрослые вещи, с которыми приходилось разбираться и с которыми тебе никогда не приходилось иметь дело раньше… – она снова опускает руку, слегка сжимает мое колено и настойчиво смотрит на меня. – У тебя был срыв. Тебя можно понять. И, знаешь, возможно, это послужило толчком к очень, очень большой ссоре между тобой и Арией. Да, ты подлил масла в огонь, но, по правде, знаешь, что? Это она его зажгла. Она сбежала. Она не захотела разбираться в причинах, хотя и знала, насколько ты был не в себе, хотя и понимала, что в этой истории может быть какая-то подоплека, которую ей следует знать. Не ты один все испортил, Уайетт. Она тоже виновата. Не вини себя во всем, пожалуйста, потому что ты любишь Арию и борешься за нее, а это говорит о том, что ты не хотел, чтобы все закончилось. Ты не хотел причинить боль или испортить ей жизнь.
Ее слова – это тот самый стенобитный шар, который разрушает плотину. Я прижимаю костяшки пальцев к закрытым глазам, но это не помогает. Слезы появляются быстро. Сильным потоком. Мои плечи трясутся. Не помню, когда в последний раз так плакал. Наверное, когда умерли родители. Но это облегчение – больше не нужно держать все в себе, не нужно проглатывать слезы.
Камила прижимает меня к себе. Она кладет голову мне на плечо и не говорит ни слова, а я сижу рядом с ней и плачу, лишь бы не дать сердцу захлебнуться.
Я сижу на кухне и сортирую наши разномастные кружки: те, у которых самые бессмысленные надписи, ставлю налево, у которых смысла больше – направо, и тут раздается стук в смежную дверь. Мамы нет дома. Они с Уиллом возвращают лошадей из аспенской кареты в конюшню и готовятся к завтрашнему городскому собранию.
Нахмурив брови, я вешаю кружку Даниэла на дальний крючок слева на стене и иду к двери. Я слегка ее приоткрываю, и передо мной оказывается Уайетт: руки в карманах брюк, на лице ухмылка, в которую я влюбилась давным-давно.
– Привет, – говорит он. Просто «Привет», как будто это пустяк – что он стоит на пороге двери, совершенно обычное явление.
Я приоткрываю дверь еще немного и наклоняюсь в щель между краем двери и косяком. Несмотря на то, что Уайетт видел меня в мешковатой одежде миллион раз, я краснею из-за своего наряда – спортивные штаны, мешковатая белая футболка и косички.
– Привет.
– Тебе лучше?
– Да, – молчание. – Я намазала рану кремом.
Уайетт наклоняется, расслабленно опираясь на ступни, его брови поднимаются к линии роста волос, а от улыбки на лице появляются ямочки.
– Я так и знал, Мур.
