Я делаю глубокий вдох и выполняю его просьбу. «Почему я тут стою? Почему не ухожу?» Я должна уйти, прямо сейчас, просто развернуться и бросить его, а я даже пытаюсь это сделать, но ноги словно приклеены к полу. Как он смотрит на меня, в своей перевернутой бейсболке и черных рваных джинсах. Как он смотрит на меня, с разноцветными огоньками по всему телу, красными на носу, зелеными на худи, прямо на логотипе «Найк»… Во мне что-то происходит. Мне снова четырнадцать, сижу в классе, занимаюсь математикой со старушкой Клируотер, Уайетт сидит по диагонали слева от меня. Он, разумеется, качается на стуле, он всегда так делал, легко и непринужденно, хотя со стороны смотрелось очень утомительно, это равновесие. И я помню, как глядела на него и думала: вот это да, вот это искусство. И я скопировала его. Он нахмурил брови, кусая карандаш, хороший, от фирмы «Штедтлер», который успел сточиться до огрызка. Клируотер что-то рассказывала о числе Пи, а затем раздался резкий смех, на который откликнулось мое сердце. Я всерьез решила, что со мной что-то не так, наверняка что-то с кровообращением, а может, что похуже, но дело было только в нем, в Уайетте, только в том, насколько грубым, насколько волшебным был тон его голоса. Учительница спросил его, над чем он смеется, и он ответил, очень расслабленно, очень уверенно в себе:
– Мисс Клируотер, почему пираты умеют вычислять площадь окружности? – а когда она ничего не ответила и просто уставилась на него, смех повторился, и он сказал: – Потому что они Пираты.
В этот момент я свалилась со стула. Шутка, конечно, была забыта, и Уайетт вскочил, несколько других ребят тоже, все бросились ко мне. Но именно Уайетт спросил, все ли со мной в порядке, не поранилась ли я. Он смотрел на меня, его лицо было очень близко, так же как сейчас, таким же взглядом, и в ту же секунду все и началось. В ту же секунду я влюбилась в Уайетта Лопеза – влюбилась и пропала.
И вот теперь все повторяется. Я влюбляюсь во второй раз, хотя никогда не переставала любить его, и это странно: разве такое возможно? Влюбиться в него, когда я уже его люблю? Что же получается, двойное чувство? Поздравляю, Ариа, прошлые годы были лишь разминкой, теперь начинается настоящая тренировка, высокоэффективный учебный лагерь, гип-гип, ура?
Уайетт поглаживает большим пальцем мою челюсть. Я задыхаюсь.
– Пойдем прогуляемся, Ари.
– Прогуляемся?
Уголок его рта вздрагивает:
– Это значит выйти за дверь. Ногами.
Его пальцы продолжают будоражить мои нервы: он ставит указательный и средний пальцы другой руки так, что они становятся похожими на две маленькие ножки.
– Вот так.
– Я не могу гулять.
– Не так уж это и трудно, знаешь ли.
– Нет, в смысле… – я еще раз окидываю взглядом дом, надеясь, что Харпер наконец-то покажется. – Мне пора уходить.
Уайетт наклоняется ко мне. Мой пульс учащается, когда его нос касается моей щеки, а затем подскакивает, сходя с ума, до ста восьмидесяти, когда дыхание Уайетта касается моего уха:
– Всего разок.
– Не могу, – повторяю я, одновременно удивляясь, как я вообще еще могу говорить, потому что кончик его пальца теперь касается нежной кожи виска, а затем он убирает прядь волос мне за ухо.
– Мои… ноги. Они… голые.
Не стоило этого говорить. Слово «голые» из моего рта – это розетка, а Уайетт – кабель питания. Все его тело вспыхивает, когда я это говорю, и я не знаю, происходит ли это на самом деле, сверхспособность это или просто яркий свет стробоскопа. Но он светится. Все, о чем я могу думать, – это о том, как красиво он выглядит в этом свете. Внезапно я начинаю паниковать, что все может закончиться, а я этого не хочу, никоим образом, поэтому я повторяю:
– Голые. Мои ноги голые. И поскольку они голые, я не могу выйти на улицу, потому что, Боже, там же холодно, на снег с голыми ногами? Нет, ни в коем случае, так что н…
– Если ты еще раз скажешь «голые», я перекину тебя через плечо и унесу наверх, Мур, сразу же, так что…
Он подходит ближе. Наклоняет голову. Его лоб почти касается моего, и мы оба излучаем тепло, которое не имеет ничего общего с душным воздухом в этом доме.
– Не говори это слово. Ну, или говори.
Он подходит еще ближе. Его нижняя губа касается моей верхней – легкое прикосновение, едва уловимое, но это искра на пропитанном бензином дереве, взрыв в моем теле.
– Скажи, Ариа.
