Не в силах сдержаться, я резко вдыхаю и тянусь к нему, впиваясь ногтями в его джемпер: одна рука в ткани под его грудью, другая – на бедре. Его мышцы напрягаются под моим прикосновением, и я слышу, как он резко втягивает воздух. Надо остановиться. Это уже слишком. Чувства, эмоции, Уайетт, прямо передо мной, мы вдвоем срываем с себя одежду, здесь, на глазах у всех, на этой наполненной басами, вонючей, пульсирующей вечеринке. Я не верю себе, что этого не сделаю, потому что слово ждет, ждет, когда я подтолкну его, чтобы оно сорвалось с моих губ. Я хочу, чтобы он меня коснулся, так, как он сделал это в моей комнате, хотя это было вопреки всем моим принципам. Я постоянно думаю, что у нас ничего не получится, что этого нельзя допустить после того, что было, но я все равно его хочу, чего бы это ни стоило. Каждую лишнюю секунду я думаю о том, как он лежал между моих ног и все было как раньше. Разум кричит: «НЕТ». Сердце кричит: «ДА». А в промежутках между ними – очень громкое: «ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?»
Когда я опускаю руки, они отказываются слушаться, становятся деревянными и неуклюжими. Это требует больших усилий, и в моей голове включается сирена: ОШИБКА, ОШИБКА, ОШИБКА, ВНИМАНИЕ, ВСЕ НА АВТОКОРРЕКЦИИ.
Мне приходится бороться с собой, чтобы не бросить за борт самоуважение и не накинуться на него, прижаться к его промежности и позволить себе то, чего мое тело жаждало уже много лет. Еще с того поцелуя на катке. С поцелуя за колокольней. С того случая в моей комнате. Я отчаянно хочу держаться на расстоянии, очень хочу, но вместо этого меня продолжает тянуть к нему, и я не могу устоять. «Именно так чувствуют себя наркоманы», – думаю я, вот только Уайетт действует на меня гораздо сильнее, чем наркотики.
– Я не могу, – говорю я, имея в виду прогулку, но очевидно, совершенно очевидно, что речь идет о другом. Из меня вырывается дрожащий вздох, когда я делаю шаг назад.
Рука Уайетта, которую он запустил в мои волосы, бессильно опускается.
– Там очень холодно.
Он знает, что причина не в этом. Знает, что я бы пошла за ним по снегу даже в купальнике, и знает, что это из-за него, из-за того, что он сделал. Его пробирает дрожь, но вместо того, чтобы отступить, вместо того чтобы сдаться, он говорит:
– Тогда завтра.
Таков характер Уайетта. Он не сдается. Он хоккеист. Они борются за мечту до победного.
– Завтра День благодарения.
– Тогда после него.
– Зачем ты так? – я поднимаю руки, но затем снова опускаю. – Почему ты меня никак не отпустишь?
Уайетт вздрагивает, будто я его ударила. Этот человек способен выдержать вес бросающихся на него людей на льду, может выдержать шайбу, которая с бешеной скоростью врезается в его шлем, но эти слова, эти шесть слов для него невыносимы. С танцпола уходит фанатка, одна из блондинок, на ее лице широкая улыбка, на коже тонкая пленка пота. Она подходит к нам.
– Уайетт Лопез, – говорит она, обхватывая длинными пальцами его широкие бицепсы и прижимаясь к нему. Наблюдать за этим, слышать, как она произносит его имя, моего Лопеза, и не иметь возможности ничего с этим поделать – ужасно. Больно. Она моргает, глядя на него снизу вверх, приклеенные ресницы касаются надбровных дуг над веком.
– Может, выпьем вместе?
Он медленно поворачивает голову и смотрит на нее, как будто его только что разбудили, и он не может понять, что происходит. Мой желудок возмущен. Я не могу смотреть, как эта девушка липнет к нему, словно он принадлежит ей. Конечно, у нее есть право, Уайетт – свободный человек, но… надо же. Я так не могу. Это не просто плохо, это зверски больно.
С величайшим усилием я собираю все силы, которые только могу в себе найти, и изображаю слабую улыбку:
– Гляжу, ты тут востребован.
Фанатка одаривает меня ухмылкой, как будто я с ней заодно и только что мысленно пожелала ей хорошо провести с ним время.
– О, да, – говорит она, подмигивая мне. Желание оторвать ее от него за волосы становится все сильнее. – Еще как востребован.
– Ладно, с меня хватит. Я ухожу.
– Что… – похоже, Уайетт только сейчас осознал ситуацию. – Подожди, Ариа, нет.
Я поворачиваюсь и прохожу мимо участников вечеринки. На глаза наворачивается пелена, но я не хочу плакать, не здесь, не перед всеми, не перед Уайеттом, поэтому я направляюсь к двери и быстрыми шагами пересекаю гостиную. Где бы ни была Харпер, ей придется смириться с тем, что я ушла.
Я берусь за ручку двери и открываю ее, когда чья-то рука обхватывает меня за талию и одним движением разворачивает к себе. В меня впивается взгляд Уайетта. Он раздувает ноздри, кладет другую руку на полированную деревянную дверь и толкает ее обратно в замок.
– Я не откажусь от нас, потому что хочу, чтобы мы наконец снова были вместе. Если не вместе, то чтобы мы хотя бы смирились с тем, что когда-то было, потому что я знаю, что все кончено, я это знаю.
Он отворачивается, обводит глазами комнату, словно подыскивая слова, а затем снова смотрит на меня, его черты искажаются.
– Мы должны научиться снова смотреть вперед, но не обманывай себя, Ариа, мы не можем – ни ты, ни я.
