– Вот-вот, своим… Я, знаешь, здесь уже много лет. Сперва, в Марселе, потом в Париже. Замужем была за одним козлом. Ушла от него. С тех пор путаню. Как еще с ума не сошла, не знаю. Уже давно хотела вернуться в Россию, да все никак не собраться. Деньги у меня не залеживаются. Приеду… К кому? Что скажу? Как жить буду, опять же? Не знаю. Невозможно, наверное. Но думаю об этом уже года три. Последние два месяца снова начала копить, представляешь? Французов уже просто возненавидела. Считала их бездушными, неживыми, ненастоящими, что-ли. А вот два дня назад встретила на вокзале двух парней. Русских, вроде тебя. Красивые такие. Здоровые. Разговорились, подружились. Сказали мол, тоже туристы. Я, не поверишь, даже счастливой себя почувствовала, думала даже, что влюбилась снова! Впервые за столько лет! В своего, в русского. Такой мужик с виду! Дура! Избили меня. Деньги отняли. Сказали, что будут теперь ко мне наведываться. Скоты! Я, в том районе, больше не работаю. И жилье менять надо, как можно скорее. Вот так! Туристы! Русская душа!
************************************************************************
Алексей и Петр поднялись по темной, обшарпанной лестнице, на второй этаж. Самый обычный дом питерского старого фонда. Желтовато грязного цвета, с запахом вечной сырости, следами обвалившейся штукатурки и неприличными надписями на стенах. Перед нужной дверью под номером 28 висело пять кнопок. Это озадачило гостей. Фамилии Адама рядом со звонками разглядеть не получалось. Петр решил позвонить в самый верхний. Напротив него имелась медная табличка, но разобрать, что на ней выгравировано, было положительно выше заурядных человеческих сил. Тут, они услышали, как за дверью, шлепают по коридору, чьи то усталые ноги. Застучали тяжелым металлическим гулом засовы, ветхая дверь распахнулась, перед ними возник жалкий образ старухи, закутанной в несусветную ветошь.
– Вы к кому, ребята? – дребезжащим голосом осведомилась она.
– К Адаму Владиславовичу.
– А-а-а! К Адаму, – повторила она своим противным срывающимся фальцетом. – Сейчас, я к нему постучу. – Его звонок, ребятушки, нижний. Она обдала их невыразимой вонью и, развернувшись, уковыляла в черную бездну коммунального коридора.
Через минуту появился и сам Адам. Он был среднего роста. Худощав. Редкие волосы с проседью зачесаны назад, окладистая бородка, очки в роговой оправе, живой, умный взгляд.
– Алеша Харитонов! Петя! Вот так гости! – На лице отразились удивление и радость одновременно. – Вот уж, не гадал вас увидеть в ближайшее время. Ну, что-ж, приветствую! Заходите, дорогие мои. Угощу вас чаем. Мужчины обнялись, обменялись рукопожатиями и все трое направились по темному коридору в комнату хозяина.
– Давненько мы не были у тебя, Адам. Даже обидно. – Хоть бывший учитель и был старше своих учеников почти на двадцать лет, искренние и давние дружеские отношения позволяли, невзирая на разницу в возрасте и статусе, общаться на равных.
– Вот именно, парни. А как мне обидно! Не так много хороших и добрых друзей имеет человек, поэтому очень важно не теряться. Пойду все же, поставлю чайник. – Он оставил гостей наедине в просторной светлой комнате с высоким потолком и двумя огромными окнами. Ничего не поменялось в обстановке с того дня, два года назад, когда Петр был здесь последний раз. Наверное, здесь ничего не изменилось и с той поры, когда Адам еще был их школьным учителем истории. Большой темно-коричневый письменный стол у окна. На нем груды книг, тетрадей, блокнотов. Почти во всю стену, справа, карта мира, под ней узенькая низкая тахта. Слева старинный диван, уже не ясного оттенка. Над ним распятие и изваяние Девы Марии. Рядом с диваном возвышается громоздкий и тоже очень старый по виду книжный шкаф. Он под завязку набит книгами. Алексей заметил на столе, среди вороха бумаг, письменную машинку с заправленным и на половину напечатанным листом.
– Петь, мы его, наверное, от работы оторвали.
– Пустяки. Почаще бы так отрывали от работы – раздался бодрый голос Адама. Он поставил на маленький передвижной столик, перед гостями, расположившимися на диване, чай в серебряных подстаканниках. Добавил к натюрморту печенье и конфеты, а сам плюхнулся в кресло.
– Ну что ж, рассказывайте. С чем пришли. Как живете? Радует вас жизнь или не очень? Я, признаться, совсем заплесневел, тут, один. Последние три месяца, практически не выходил из дому. Никого, кроме соседей, мельком, не вижу. Пишу. А в школе не работаю.
– Неужто, опять, ушли? – поинтересовался Петр.
– Да и нет. Сам ушел. Конфликт с руководством возник почти сразу. А после начала войны на Кавказе, на меня стали беззастенчиво давить и относиться с нескрываемой враждебностью. Не могли терпеть, что я на уроках, говорил ученикам о моей гражданской и человеческой позиции, в свете происходящего.
– Опять не воздержался от диссидентства.
– Как же я мог замалчивать этот позор? Я же учитель. И не математики, а истории. Разве есть у меня права воздерживаться? Совесть мне этого права не дает… Ну, да Бог с ним со всем. Как у вас? Что нового?
