Судьба подарила Лоре и Петру случай провести первую неделю наступившего 1996 года в Париже. Погода их не баловала, но сама атмосфера города овеянного славой и легендами помогала забыть о холодном ветре и промозглом воздухе. Они были вместе, и они были счастливы. Прогуливаясь по прославленным бульварам и площадям, они ощущали себя действующими лицами рукотворной каменной поэмы, под названием Париж. Вести долгие разговоры у них не получалось. Пространные, размышления Петра редко встречали со стороны Лоры отклик и интерес. Он часто ловил себя на том, что спектр его рефлексий и настроений выходил за границы Лориного восприятия. Мир ее чувств и устремлений не простирался в призрачные дали, так его манившие. Но, тем не менее, она всегда была настоящей и очень часто неожиданной, нетривиальной. Это заставляло Петра восхищаться ей. Впрочем, иногда, ему казалось, что она несла несусветную чушь и сплошь и рядом демонстрировала невежество. Тогда, в отчаянии, он упрекал себя, что, вообще, поднимал сколько-нибудь серьезные темы в общении с ней. Он предположил, что ему стоит придерживаться понятного только ему и ей языка. Языка ласки, терпения и любви. Но как только он забывался ситуация повторялась. Лоре, с ее стороны, часто было неприятно оттого, что Петр выставлял ее невежей, посмеивался над ней. Она злилась, обзывала его сухарем, понимающим только неизвестные ей и совсем неважные, с ее точки зрения, вещи. В безмятежность их пребывания вклинилась также и простуда, которую Лора, к сожалению, подхватила. Длительные прогулки стали недоступны.
И все-таки он потащил ее в Лувр. Героически отстояв длиннющую очередь, она спустилась в недра стеклянной пирамиды и терпеливо преодолела многие десятки метров коридоров. Петр, со свойственной его молодой пылкой натуре страстностью, буквально заставлял Лору признать достоинства именно тех картин или статуй, которые нравились именно ему. Она, с уважением выслушивала его мнение, но чрезмерная напористость Петра провоцировала ее на сопротивление. Она капризничала, брыкалась и огрызалась как ребенок. У портрета Джоконды он ее сфотографировал. Этим она осталась довольна.
– Это документальное доказательство того, что ты самая прекрасная женщина в мире, а не она.
– По-моему, она и вовсе не красавица.
– Не красавица. Но в ней есть нечто, что не имеют и тысячи красавиц, и даже ты.
– Что ты имеешь в виду? Хочешь меня обидеть?
– Как можно? Я только что сказал, что ты для меня впереди нее. Чему и будет подтверждением фото.
– Хм… непонимающе произнесла Лора. – А по-моему, сперва, один критик сказал что-то, потом другой, потом третий. Так теперь, все и ломятся к этой картине, как стадо баранов, а ничего особенного в ней не видят, только вид делают. Даром, что Леонардо ее написал.
– Ты права, Лора. Я думаю также. Большинство ни черта не смыслит и идут сюда, посмотреть Монализу, только потому, что это самый известный в мире портрет. Понять его прелесть в полной мере, боюсь, и я не в состоянии, хотя жанр портрета люблю очень.
– Еще немного саркофагов и живописи и у меня ноги отваляться.
– Неужели совсем не понравилось?
– Ну, понравилось. Понравилось, – сказала она без желаемого Петром энтузиазма, – но я хочу отдохнуть.
Ранний вечер. Они решили сходить в ресторан. В один из многих на бульваре. Хотелось отведать нашумевшей во всем мире французской кухни. Внутри оказалось мило. Мягкий свет бра, аккуратные столики, парижская вежливость и изыск. Устроившись, после мучительных сомнений, Петр, была-не-была, решил заказать обед с претенциозным названием le diner de roi. Лора отогрелась и повеселела. Здесь было уютно, и трапеза обещала быть запоминающейся. Не каждый день их потчевали в парижском ресторане королевскими обедами! Сам обед, однако, не оправдал ни громкого названия, ни их надежд. Они ожидали нечто большего. Вино, что принес в кувшине гарсон, надо, впрочем, было признать отменным. Рыбный паштет впечатления не произвел. А вот гора дымящихся устриц удивила нашу пару. Наверное, они были хороши, но оценить их по достоинству ни Петр, ни Лора были не в состоянии. Просто потому, что в мидиях ничего не понимали. Еще были салат и хлеб. Вот, оказывается, что обыкновенно кушают короли.
В музее Гревена, местном музее восковых фигур они очутились также случайно. Просто проходили мимо. Поднявшись по белоснежной лестнице на второй этаж, они, в компании им подобных, были неожиданно заперты в круглой зале, под стеклянным сферическим потолком. Свет погас, залу заполнили переливы таинственной музыки, а на потолке засверкала, словно в калейдоскопе, меняющаяся узорами и цветами мозаика. Таким образом, они очутились внутри этого прибора. Такой вот аттракцион. Петра и Лору, однако, не слишком поразились увиденному. В детстве каждого советского ребенка был калейдоскоп. Гораздо любопытнее было посмотреть на фигуры деятелей Великой Французской революции. Искаженные ужасом лица узников Бастилии, в соответствующем антураже, сцены заговоров и разборок тех времен. Всем этим им позволили полюбоваться в следующих помещениях.
