– Что ж. Поздравляю тебя. Тогда, тебе должно быть понятно, как нужна была она мне.
– У тебя были жена и ребенок. Это разве не ценность? Не предмет любви? Разве можно любить, а потом выбросить, словно опостылевшие игрушки, живых людей?
– Не выбрасывал я их, – мрачно произнес Петр. – Мне очень жаль, что ты меня не понимаешь. Видно, по натуре, мы слишком с тобой разные люди. Для меня, остаться с той моей семьей означало стать ханжой. Прелестная картина: разыгрывать счастливое семейство, любящего мужа, который украдкой вздыхает по другой. По-твоему, это честно?
– Зачем так уж и разыгрывать… Все бы забылось в конце концов. Твое увлечение. Переборол бы свой кобелиный инстинкт, и все было бы в порядке.
– Ничего бы в порядке не было. И не инстинкт это кобелиный, а вполне человеческое чувство. Не из худших. Да. И плотское, и духовное. Окрыляющее, если хочешь. Жить же, следуя твоим советам – просто ханжество.
– Значит так? Я, ханжа?
– Не исключено. Утверждать не берусь. Есть так же вариант, что ты эмоционально закрепощен, т.е. боишься чувств.
– ? Это ты, как раз, и есть бесчувственный. Твое единственное чувство – сексуальное влечение, и за не именем лучшего, ты превозносишь его и приносишь ему в жертву все остальное.
– Не обижайся. Возможно, ты просто обладаешь темпераментом много отличным от моего. В этом случае ты не ханжа, жаль только, что не пытаешься меня понять.
– Я отлично понимаю тебя и таких, как ты. По мне, это – обычный кобелизм, а никакая не любовь.
– А что любовь? Союз несмотря ни на что? Лицемерие?
– Но почему лицемерие?
– Потому, что ханжество, и как следствие, лицемерие. Если у молодых супругов нет влечения друг к другу, они подавляют свою сексуальность или ищут выплеска на стороне.
– Я против подобных выплесков. Их нужно перебороть. И это я очень ценю. Я не рассержен на тебя. Не думай. Мне просто жаль. Помнишь, кстати, нашего школьного историка, Адама?
– Конечно. Как забудешь. Один из немногих учителей, кого я, да и ты, наверное, в свое время, уважали. Единственный, который сумел стать нам другом. Он был по-настоящему талантлив, и как рассказчик, и как человек. Ведь я даже из-за него хотел всерьез заняться историей… Да как-то все поменялось. Бедный Адам, его же выгнали из школы, когда мы кончали десятый. Помнишь?
– Сволота и тогда была. Эта порода живуча. Я несколько раз порывался сходить к нему в гости, да одному неудобно. Может, сходим с тобой как нибудь? Я видел его пару месяцев назад, на остановке. Приглашал. Мне почему-то так его жалко стало. Он сказал, что скоро переедет работать на Кубань, поближе к родителям. Здесь, в Питере, его и из другой школы выперли. Странно. Время, вроде, поменялось. Свобода слова и так далее.
– Не удивляйся. К таким, как он, время всегда беспощадно. Слишком уж правду любил. А она, как известно, глаза колет. Тогда, религиозность его не нравилась комунячему начальству, а ученики любимые накапали на него. Теперь, тоже, под власть новую не ляжет, тем более, что во власти перекрасившиеся подлецы. Ты молодец, что вспомнил его. Обязательно навестим. Заодно поинтересуемся, что он думает и по поводу нашего бесплодного спора.
– Договор, – торжественно согласился Алексей.
– А сейчас выпьем за дружбу, мир и согласие. – Петр налил им обоим коньяка.
************************************************************************
Париж переливался калейдоскопом огней. Среди величественной архитектуры старинных дворцов, площадей и мостов, за стеклами витринных окон, приютились множество ресторанов, кафетериев и бутиков. Три дня назад пришел Новый год. По всему городу рождественские елки и просто деревья стояли украшенные искусственным снегом и огнями светящихся гирлянд. Пестрая разноязыкая толпа туристов и парижан наводняла бульвары, осаждала, манящие новогодними скидками, универмаги. Сена, не обращая внимания на праздничную суету, все также невозмутимо, как и много веков назад, несла свои серые воды, вдоль одетой в гранит красивейшей набережной Европы. Нотрдам наполовину укрыт строительными лесами, но это не умаляло его величия .
