Когда я намеревался уйти, сбежать, спрятаться, он преградил мне путь, больно ударил по лицу, из-за чего начал кровоточить нос, и сказал одно-единственное слово: «Смотри».
После этого он сделал несколько шагов в сторону полуголой девушки, которая сидела на коленях перед диваном, и с размаху влепил ей несколько раз кулаком по лицу, тягал за короткие волосы, ударяя ее носом о пол, и кажется, вырвал темную прядь, которую в последствии заставил съесть. И она сделала это.
Ее лицо было изуродовано, все тело было «украшено» множественными синяками и кровью, которая стекала по коже, оставляя следы-напоминания за то, что она не выполнила свой приказ.
После этого «представления», он выволок меня из этого места, посадил в машину и привез в этот дом. Он сказал, что это будет приятным дополнением к основному «подарку». И этот подарок оказался моей тюрьмой, где я сижу в одних трусах, с настоящими кандалами на руках и ошейнике, словно я агрессивная собака, которая кидалась на добропорядочных людей, а не его собственный сын.
– Ну что ты молчишь? Я вроде бы еще не трогал твой язык, – произносит он задумчиво, склонив голову набок, разглядывая изможденное лицо, на котором запечатлен страх. – Говорить можешь или он отсох у тебя без воды? Так я дам тебе попить, щенок.
Я поднимаю на него взгляд, дрожа всем телом, и вижу, что он поднимается на ноги и выходит за дверь. Спустя несколько минут он возвращается. В его руках грязное синее ведро, в котором, кажется, прячется вся грязь этого мира. С тактом, похожим на издевку, он ставит ведро передо мной, расплескивая его содержимое на пол и на меня.
– К большому сожалению, воды здесь нет, – вздыхает он, как будто ему искренне жаль. – Есть только это, – он кивает на ведро, и в его тоне слышится удовольствие. – Так что, если сильно захочешь, попьешь и это.
Мой взгляд опускается на воду, полную мертвых насекомых: мотыльков, мух и пауков, которые словно танцуют на поверхности. Внутри меня раздается протест – ни за что, ни при каких обстоятельствах я не стану пить оттуда.
– Почему я здесь? – вырывается у меня, когда я делаю глоток собственной слюны, с трудом переваривая ее горечь.
– О, ты все-таки умеешь лаять, – раздается его насмешливый ответ, и он складывает руки на груди. – А ты сам не знаешь ответ на этот вопрос? Напомнить, что ты вчера сделал?
Я смотрю на него с полным непониманием, как будто между нами стоит непреодолимая преграда, а слова с его губ – это просто пара бензиновых капель, поджигающих все вокруг.
