Ну вот и какого я депрессую? Знал же, с самого начала знал, что уеду. Если все будет хорошо, а так и будет, вернусь, только чтобы отметить Новый год и собрать чемоданы. Я ведь мечтал о Европе. Всегда. С детства, блин! Почему теперь, когда она так близко, я начал фигней страдать? Подумаешь, девка ушла после секса, не попрощавшись! Подумаешь… но я знаю, что мне было бы плевать, если бы этой девкой была любая другая, только не Огнева. То, что эта конкретная Булка меня накормила сладким и слиняла, триггерит. Задевает что-то в душе, которая я даже не думал, что существует.
Блин, как же тошно.
Обычно плохое настроение я лечу тренировками. Потею в зале, до одури набиваю мяч, насилую кольцо, а вечером качественный секс – и все идеально. Обычно! Сейчас я уже не только кольцо, но и себя всего изнасиловал, а за ребрами рвет так, будто я часами у окна сидел, выглядывая любимую. Ромео хренов. Но, если честно, во что еще сублимировать, я уже и не знаю.
Сцепив зубы, я остервенело веду мяч и со всей дури мочу кольцо. Не трехочковый, но проход засчитан. Отец бы заценил. И Артурович тоже. Вытираю тыльной стороной ладони пот со лба и, хотя ноги меня уже едва держат, встаю на линию. Игра завтра. Надо гнать слабость после болезни. И Огневу тоже надо гнать. Хотя бы из головы. Иначе я проиграю финал, а мне этого в спортивном резюме точно не надо.
Отбить. В стойку. Бросок. И мяч мягко влетает в корзину. Были бы рядом лошадки из группы поддержки, уже зашлись бы в оргазме, скандируя про Грома. Но я один. Поэтому просто беру новый мяч и снова набиваю. В стойку, и я, как никогда, готов, но… бросок выходит смазанным, потому что за спиной я слышу мягкое и будто испуганное «Арсений».
Это галлюцинация, наверное. За эти сутки мое подсознание столько раз подсовывало мне воспоминания об Огневой, что я уже перестал реагировать. Почти. Но когда оборачиваюсь, ловлю в поле зрения знакомую фигуру в мешковатом шмотье и просто охреневаю от того, какой судорожной частотой откликается сердце. От того, как эмоции колючей проволокой продирают грудь, живот, горло.
Пришла, значит. Для чего? Чтобы сказать мне отвязаться? Или чтобы остаться?
– Че забыла тут, Огнева? – выдаю я нахально, пока внутри все пылает, жжет и сгорает. – Время тебе нужно было вроде. Тут его нет. Тут только я, а я, извини, терпеть не могу жить по расписанию.
– Уже не нужно, – лепечет она, обхватывая себя руками, будто защищаясь от моих слов. – Время не нужно.
Какого хрена она такая, а? Красивая. Дерзкая. Трогательная. Какого хрена?
– А чего так?
С минуту молча сверлим друг друга взглядом. Резонируем, фоним, отражаем боль и обиду друг друга. А потом она внезапно морщится и начинает рыдать, дурочка. Летит ко мне со всех ног, повисает на шее так, что я от подобной непривычной ее эмоциональности даже теряюсь и подвисаю.
– Ну и чего ты плачешь?
Стоит вдохнуть ее запах, обида в груди чудесным образом рассасывается, а мой голос звучит… почти нежно? Капец. Не могу на нее злиться. Тупо не могу, хотя взращивал в себе ярость два дня. А стоило ей появиться, хлопнуть ресницами, еще и заплакать, как меня размазало.
– Девочки плачут, – всхлипывает она. – Это у вас… у тебя эмоциональный диапазон со спичечную головку.
– Много ты знаешь, Булочка.
Мой эмоциональный диапазон точно из-за нее разросся далеко за пределы коробки со спичками. Так разросся, что я сам с ним не могу совладать. Вот и сейчас, совершенно не контролируя себя, с силой притягиваю ее, прижимаю голову к груди, по привычке тычусь носом в сладкую макушку и тяну запах. Дышу ею как одержимый. Офигенно. Как же офигенно.
– Я думала, Арсений, – стучит зубами Булочка, заливая слезами мою и без того влажную баскетбольную майку. – Просила время. А потом поняла, что сама же его и теряю. Две недели? Ладно. Давай. Я их возьму.
– Что ты брать собралась, а, Вик? – уточняю сдавленно, потому что в грудной клетке очередной тектонический сдвиг – все распухло и говорить мешает.
– Все, что ты мне дашь. Все, что готов отдать.
– Ты и так уже все у меня забрала, не поняла еще, что ли? – говорю слишком искренне, чтобы это было неправдой.
Она снова всхлипывает. Трет ладонями лицо, гладит пальцами мой затылок, как всегда это делает, а у меня в буквальном смысле начинает вставать.
– Ладно, Булочка. Давай плакать прекращай, – прошу я, чуть отстраняясь.
– Не м-могу.
Я целую ее нагло и напористо. С языком и зубами. Чтобы прекратить ее истерику. Чтобы унять собственный зуд.
– Можешь, конечно, – заявляю авторитетно, чувствуя, как меня отпускает. Она здесь – и хорошо. Все остальное будто бы уже и не важно. – Давай ты в моей компании плакать будешь только от пережитых оргазмов.
– Арсений, – шикает она с нервным смешком и оглядывается по сторонам. Забавная. Мы в университетском спортзале совершенно одни. Артурович сегодня выходной. Пар по физре нет. Все для нас одних.
– Я
