И предупреждая ее строгий тон и цокающий язычок, я хватаю Вику за талию и, протащив над полом, падаю вместе с ней на маты. Я снизу, она сверху. Есть в этом что-то символичное. Даже в страшных снах себе такое раньше представить не мог, а сейчас быть под каблуком во всех смыслах мне почти в радость. Почти, потому что я, как и она, тоже все понимаю. Никто из нас не ожидал
– Арсений, – шипит Булочка, пытаясь слезть с меня, но на деле лишь возбуждая. – Кто-то может войти.
– Ты бы аккуратнее с движениями сверху, Вик, – смеюсь я, крепче прижимая ее к себе, а потом добавляю, чтобы не переживала: – Твоя репутация от кувырканий со мной на школьных матах точно не пострадает. У Артуровича сегодня банный день, а без него сюда только смертники суются.
– Ты, значит, смертник? – шепчет она, почти касаясь кончиком своего носа моей переносицы и краснея, потому что в этот миг я кладу ладони ей на бедра и вдавливаю в себя, наглядно демонстрируя плоды ее возни.
– Я авантюрист, – отвечаю насмешливо. – Люблю острые ощущения.
И не давая ей возможности возразить, толкаю на себя и запечатываю сладкие губы поцелуем. Как же это офигенно… Сжимаю зубы и мычу, потому что в этот момент едва не улетаю в космос. Умора: мы просто целуемся, а эффект такой, будто Булочка мне новую позу из камасутры демонстрирует. Так нет же – просто покорно раздвигает для меня губы, трется своим языком о мой и еще бедрами что-то волнообразное делает. На гимнастике ее, что ли, этому научили?
Вот почему она такая… идеальная? Для кого угодно может быть обычная, а для меня – идеальная. Подошла мне как гайка к болту, фигурально выражаясь. А всеми своими телодвижениями в сторону просто резьбу нам срывает.
– Вик, – произношу тяжело дыша, оторвавшись от нее минутою позже. – Больше так не делай.
– Как? – отзывается рассеянно, а сама неосознанно тянет губы к моим.
– Не пропадай вот так, молча. Я за эти дни такого надумал, – горло сдавливает от собственных слов жестким спазмом. – Не надо, короче. В лицо мне смотри, если собираешься слинять. А лучше просто не уходи. Что-нибудь в любом случае придумаем.
Не знаю, слова мои так Булочку впечатляют или тон, который даже для меня звучит охренеть как многозначительно, но она вдруг тоже становится серьезной.
– Ладно, – говорит тихо, кладя свою маленькую ладошку мне на щеку.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Минут тридцать после этого мы молча лежим рядышком, глядя в потолок спортзала. Наши спины на упругих матах, плечи соприкасаются, ее ладонь – в моей. И все слова кажутся лишними. И даже приближающийся отъезд видится хоть болезненным, но не критичным.
Мы что-нибудь придумаем.
Обязательно.
– Он забил! Он забил! – визжат вокруг меня девчонки из команды поддержки, когда Арсений на последних секундах матча разбивает равный счет красивым трехочковым попаданием в корзину. Мяч даже не касается сетки, просто плавно заходит в кольцо, взрывая зал аплодисментами.
Трибуны, заполненные по большей части нашими студентами, скандируют громкое «Гро-мов». Мы с девочками трясем помпонами и запеваем хором: «Вас порвал наш дикий Гром», не глядя в сторону поверженных соперников, и это так заводит, что я поддаюсь всеобщей эйфории. Меня даже не раздражает короткая чирлидерская форма и все эти махи ногами. Я даже не думаю о том, что скоро мой талантливый Арсений уедет покорять Европу. Ну почти не думаю. Ладно, отказываюсь думать, потому что не хочу грустить сейчас – выплачу все слезы после.
Я с какой-то неподдельной гордостью смотрю на Громова и искренне радуюсь, когда парни всей командой наваливаются на него толпой – я даже теряю русую макушку из виду. Радуюсь, когда, слушая официальное объявление победителей, довольно хлопает тренер. Я радуюсь вместе со всеми. А как не радоваться? Арсений потрясающий и достоин этого внимания. Если я когда-то чего-то не смогла, это ведь не значит, что другие тоже не должны достигать высот?
– Эй, гляньте…
– Что он…
– Громов идет, – в шелестящем шепоте за спиной вдруг раздается четкий голос Насти, которая толкает меня в плечо, чтобы я очнулась и оторвала взгляд от пола. И увидела его. Моего Арсения. Будто парящего над паркетом в своей дико сексуальной форме, со всеми этими рельефно выступающими от нагрузки мышцами, горящим взглядом и…
Я задыхаюсь. Потому что он с разбегу врезается в мои губы – это почти больно – и целует меня. Давит на талию, прижимая к себе и заставляя выгибаться, чтобы его потная майка прилипла к моему голому животу. Едва не проглатывает меня с головой, жадно кусает, как тот самый бургер на нашем первом и единственном свидании. Рычит что-то нечленораздельное мне в рот, забывается, тянет воздух носом и довольное «м-м-м».
