– Вот, значит, за что, – проговорила она, и слезы снова покатились у нее из глаз. – Но это было так давно! И как вообще об этом узнали?
Адамберг осторожно вытер ей слезы.
– Расскажите.
– Анаэль было семнадцать лет. Мы поехали в ночной клуб в трех километрах отсюда. Она переспала с одним типом, «чтоб узнать, как это бывает», объяснила она мне потом, «было только больно, и все». Но оказалось, что не все. Ее начало тошнить, и спустя полтора месяца мы поняли, что она беременна. Не могло быть и речи о том, чтобы сказать моей матери, нам надо было разбираться самим. Все устроила та самая подруга, о которой я вам говорила в связи с тенелюбами. Ей было двадцать два, мы ее считали взрослой, она отвезла нас в Комбур. Остановила машину в сотне метров от аккуратного добротного дома и провела нас внутрь через заднюю дверь. Я помню, что процедура прошла быстро и что оплатила ее наша подруга Лора.
– Вы знаете, как звали ту женщину?
– Да, – выдавила она после долгого молчания. – Она была дипломированной акушеркой, а потому своего имени особо не скрывала, хотя и не кричала на всех перекрестках, что помогает девушкам в таких ситуациях, в какой оказалась моя сестра. О ней узнавали по сарафанному радио. Ее зовут мадам Беррон.
– Так же, как жену…
– Да, Беррона.
Адамберг провел ладонями по лицу и отпил большой глоток кофе. Вот, оказывается, почему лейтенант так съежился вчера вечером, когда они обсуждали аборты.
– А сам Беррон? Он это осуждает? – спросил он.
– Конечно нет. Однажды он сам привел в этот кабинет через заднюю дверь одну свою знакомую. Но он хороший человек, комиссар, очень хороший, очень добрый, и его нужно защитить.
– Я за этим прослежу. Никто ни о чем не узнает. Ни о чем.
Вернувшись, Адамберг поделился информацией только со своим другом Вейренком, отправившись с ним бродить по улицам.
– Значит, вот оно что. Она избавилась от ребенка, и он ее убил. Дело Гаэля связано с тем же самым, можешь не сомневаться.
– Я тоже так думаю, Жан-Батист, – ответил Вейренк. – Я пообщался с той женщиной, Серпантен. Мне не составило особого труда ее разговорить, не без финансового стимула, конечно. Судя по тому, что «все говорят», а она с удовольствием собирает, «эта скотина Гаэль» лет шесть назад обрюхатил одну женщину из местных, не первой молодости, что было рискованно и для нее, и для ребенка. Но об обследовании у врача и речи не было, он просто заставил ее избавиться от плода, причем так, чтобы все было шитокрыто. Об этом известно только то, что она вечером выходила из машины вся в слезах.
– Ты успел что-нибудь разнюхать в мэрии?
– Мэрия была пуста, над дверями висело траурное полотнище. На дежурстве, на какой-нибудь непредвиденный случай, находилась только Жанетт. Мрачная картина. Жанетт – одна из двух секретарш. Ей за сорок, она разведена, не красавица, у нее двое сыновей-подростков. На столе коробка бумажных платков, глаза опухшие. Я пустил в ход все свое обаяние, чтобы уговорить ее пойти со мной пообедать, хотя не было еще и полудня. Наконец она согласилась, с условием, что мы поедем в Сен-Жильдас, где ее никто не знает. Она пошла причесаться и хоть немного подкраситься, и вскоре мы с ней уже сидели за столиком в кафе «Старый мост», где, кроме нас, было еще два-три клиента. Час был еще ранний, обеденные блюда не готовы, но хозяин согласился сделать нам сэндвичи, потому что больше ничего предложить не мог. Кстати, сэндвичи оказались очень вкусными, Жанетт они, похоже, понравились, вино тоже, а я ей все время подливал. Осторожно начал подводить ее к нужной теме, но она меня опередила, отчасти под воздействием вина, и без особого смущения все рассказала, при условии соблюдения профессиональной тайны.
– Она была любовницей мэра. Когда?
– Двенадцать лет назад. Ей был тридцать один год.
– И она обнаружила, что беременна, будучи в браке и с двумя маленькими детьми. Как и мэр. Неразрешимая ситуация.
– Тем более что в этот момент она решила разводиться и ее могли лишить опеки над детьми.
– И она согласилась.
– Да, но это далось ей нелегко, потому что она была влюблена в мэра. Потом чувства постепенно сошли на нет, отчасти, видимо, из-за этого неприятного дела. Короче говоря, мэр, знавший Лувьек как свои пять пальцев, отправил ее к специалистке. Жанетт какое-то время не могла прийти в себя, на несколько месяцев впала в депрессию. Она, как и Гвенаэль, не может понять, каким образом все это стало известно. Однако любовная связь начальника с подчиненной, где бы она ни случилась, рано или поздно начинает бросаться в глаза всем, кто работает рядом с ними. А тут еще печаль, депрессия и мэр, ставший подозрительно внимательным к угрюмой молодой женщине. Гарантирую тебе, все в мэрии наверняка понимали, что происходит, им никаких доказательств не понадобилось. Что касается Анаэль, то она была совсем девочкой, еще училась в лицее, и ее непонятная тошнота, которая внезапно закончилась, разумеется, привлекла внимание. А Гаэль в очередной раз напился и сболтнул лишнего, вместо того чтобы держать язык за зубами.
