– Ага, и для пущего правдоподобия Петр Петрович позволил навернуть себе по башке! – съехидничал Леха и ушел, повторив Асе напоследок, чтоб не выходила никуда и ждала его.
Других дурацких предположений никто не высказывал, но Боярская заныла, что она заказала себе новое платье, нынче его надобно у портнихи забирать, а на что, на какие деньги? Хорошо тем, у кого любовники богатенькие!
При этом она вприщур посмотрела на Маркизову, однако та помалкивала, опустив глаза и слегка улыбаясь: да, ей под крылом у господина Федорченко беспокоиться было не о чем.
Субретка пожаловалась, что у нее развалились башмачки: подметки отклеились, а сапожнику заплатить нечем.
Чтобы хоть немного отвлечь людей от жалоб, поток которых мог сейчас хлынуть неудержимо, Ася пошутила:
– Да у нас же свой сапожник есть! Господин Гвоздиков!
Актер Крюков погрозил ей пальцем:
– Но-но! Мой Гвоздиков не сапожник, а подымай выше: башмачник! Но Крюков готов помочь с починкой, коли материалом разживется. Небось еще не все отцовы уроки позабыл.
– А какой материал нужен?
– Ну, кожа для подметки, клей хороший. Например, казеиновый! Его своими руками сделать можно, и довольно запросто. Берешь постный творог, через сито протираешь, промываешь теплой водицей, затем капаешь нашатыря, пока не получится студенистой полупрозрачной кашицы. Но, честно говоря, казеиновый клей больше пойдет для столярных работ, а хороший башмачник карлук приготовит. Чего глазки вытаращили? Карлук – это наилучший рыбный клей, сваренный из пузырей осетра либо стерлядки. Варить его долго, муторно да и тошно: не раз, пардоне муа, сблюешь, пока он прокипит да выпарится. Но чем бы сапожник ни клеил, подметочку еще дратвой надобно прошить, чтобы крепче держалась. Небось вы, дамы и господа, не знаете, что такое дратва? Это толстая льняная смоленая нитка. На концах она тонкая, в эти концы вплетают свиную щетинку, чтобы дратва легко в дырки входила. Дырку, значит, шилом протыкаешь, а потом дратву – тырк туда! Ну а каблучок хорошо бы подбить гвоздиками.
Актеры слушали Крюкова, словно древние эллины какого-нибудь рапсода[92], ничего не замечая вокруг, и Ася, тоже увлекшись рассказом, даже вздрогнула, когда ее плеча коснулась чья-то рука.
Резко обернулась, безотчетно прижав к груди заветную корзинку. Перед ней стояла полненькая румяная женщина лет сорока. Судя по одежде – по зеленому сарафану из травчатой китайки[93], перехваченному под грудью коричневым шелковым поясом, по кисейным рукавам рубахи, по серебряным тяжелым серьгам и серебряным пуговицам, по летней безрукавной душегрейке, крытой шелком с серебряными позументами, по чепцу из коричневого узорчатого шелка, по носкам новехоньких сафьяновых сапожков, – это была зажиточная мещанка. Публика такого рода блюла честь своего сословия почище дворян и в театр, тем паче Водевильный, даже одним глазком не заглядывала.
А эта зачем пришла?!
– Не ты ль мамзель Аннета будешь? – спросила женщина не без презрения.
– Да, я, – кивнула Ася.
– Меня раненый послал, в губернской больнице он лежит, что на Жуковской улице.
Ася слабо улыбнулась было: нижградцы улицу Жуковского упорно называли Жуковской, – но тут же спохватилась:
– Раненый? Кто это?
– Павлом его зовут, Павлом Лепехиным. Знаешь такого?
– Поль! – шепотом воскликнула Ася и тут же опасливо оглянулась, чтобы не взбудоражить остальных. Какая суматоха тут начнется, сколько охов и вздохов раздастся! Сначала надо все толком разузнать. – Да, знаю. Что с ним, скажите скорей!
– На улице его ножом пырнули, обобрали да бросили, – сочувственно сообщила женщина. – Валялся, покуда ночной сторож на него случайно не набрел. Кликнул возчика, отвез в губернскую. А там, небось сама знаешь, почитай все здания недавно сгорели, новых еще не отстроили, так что хворые люди в одном Аптечном корпусе ютятся. Доктора, сестры да братья милосердные на части разрываются. Вот мы, сердобольные вдовы, им помогаем.
Ася слышала, что по примеру жительниц «Вдовьих домов»[94] Москвы и Санкт-Петербурга, которые трудятся в больницах и госпиталях, нижградские вдовы создали такое же сообщество, хотя самого «Вдовьего дома» здесь еще не существовало. Само собой, не было ничего удивительного, что и эта женщина трудилась вместе с ними, хотя на горькую вдовицу она была мало похожа. Впрочем, наверное, овдовела давно уже, все слезы выплакала. Ася ведь тоже на горькую вдовицу непохожа… Да и неважно все это! Сейчас главное – Поль, его здоровье.
– Как он себя чувствует? – спросила шепотом – и отшатнулась, прижала руки к горлу, услышав:
– Да при последнем издыхании. Просил тебя прийти: хочет рассказать про какую-то… имя басурманское забыла… ага, про какую-то Марго. Уж не знаю, дождется ли тебя!
Поль хочет рассказать про Марго! Неужто и здесь она замешана, неужто она погубила того, кто ее так любил?!
Что же делать? Идти в больницу? Лехи нет, ну почему его так долго нет? Подождать?
