Мучился я до позднего вечера и уснул с голодной болью в животе. Проснулся ночью от холода. «Буржуйка» прогорела… Стучал будильник. Я не шевелился, даже глаз не открыл, боялся — чуть шевельнусь, как сразу проснется в животе голодная боль. И она проснулась! Я сжался в комок, прижав к животу колени. И вдруг вспомнил, что в углу висит икона божьей матери. Она же заступница всех страдающих. Что ж она мне не поможет? Она же знает, что я мучаюсь, что мне плохо, что я хочу есть. Мне же немножко надо… Чего-нибудь — кусок хлеба, картофелину или жмых. На днях Володька дал кусочек льняного жмыха. Вкусно. Володька сумел дать, а она, богородица? Я открыл глаза и посмотрел в угол, где она висела. Ничего не видно. Темно. Лампадку давно не зажигали. Кончилось «деревянное» масло, которое жгли в лампадках. «Ну вот… — подумал я про богородицу, — Чего от нее ждать? У нее для своей-то лампадки масла нет. А мама верят в нее… На колени перед ней становится. А еще некоторых богородиц называют «Утоли моя печали». Ничего она не утоляет».
Вспомнилось, как дядя Петя смеясь советовал тете Ане выкинуть иконы.
— Сожги ты их! Клопов только разводить.
Передний угол в комнате тети Ани был заставлен иконами в больших деревянных киотах под стеклом. Ризы серебряные, с камушками. На каждой иконе вышитое полотенце, разноцветные бумажные цветочки, лампадные цепочки начищены. За стеклом свадебные свечи с бантиками, обвитые золотой ниткой.
— Для пролетариата — сплошной опиум! — убеждал дядя Петя. — Уже доказано. Сам Карл Маркс доказал.
Но тетя Аня не сдавалась.
— Сам ты — опиум… Я в твои дела не лезу? Не лезу! Мне на твои дела наплевать с высокого дерева. Что ты там в своих Советах делаешь? Подумаешь, депутатом выбрали…
А есть хочется. Хоть чего-нибудь пожевать, проглотить… Я подумал о комоде. Семь штук. Утром мама их будет варить. Не все, конечно, но по штуке-то сварит. Как еще долго до утра! Лучше бы не вспоминать про картошку. В животе сжимается, сжимается, получается какой-то комок, потом начинает разжиматься, разжиматься. И снова… Если бы в комоде была вареная… А как она на вкус сырая? Наверно, невкусная. Никто же не ест. Яблоки, апельсины, мандарины едят сырыми. Почудилось, что грызу картошку, с хрустом впиваюсь в крепкое, сочное… А что, если попробовать? Укусить. Один раз. Я знаю, где они лежат. Но без маминого разрешения… Рассердится. Но я уже ползу к комоду, тихо, без скрипа выдвигаю ящик, шарю рукой, ищу полотенце… Вот они! Я кидаюсь под одеяло и вонзаю зубы. Сочная… Как яблоко. Но вкуса не чувствую. Какая она? Горькая, кислая, сладкая? Запоздало подумалось, что второпях не задвинул на место ящик. Но уже не до ящика. Лишь бы жевать, жевать, жевать, глотать, глотать, глотать. Уснул я как убитый.
Утром, когда проснулся, мама была на ногах, «буржуйка» растоплена, чайник шумел, ящик комода задвинут. Мама молчала, лицо сердитое. Я должен что-то ей сказать. Как-то объяснить, оправдаться. Я лежал под одеялом и молчал, исподтишка поглядывая на маму. Но что сказать?
— Вставай, — сказала мама. — Хватит валяться. — Голос раздраженный, но о картошке ни слова.
«Может быть, мне это все приснилось? Поэтому мама и молчит? А чего же она тогда сердитая? Будто зубы болят. Нет, не приснилось. Она не смотрит на меня. И картошку варить не собирается. Делает болтушку из крахмала».
Все же она не вытерпела и спросила:
— Куда ты картофелину дел?
— Съел, — сказал я, не глядя на мать.
— Как съел?! Сырую?
Я кивнул головой. Мать тяжело вздохнула. В глазах у нее мелькнул страх. Не от хорошей жизни грызут сырую картошку.
— Да-а-а… — сказала она, отвечая на свои мысли. — Как же дальше?
А дальше было так.
Однажды под вечер к нам в комнату постучался паренек в солдатской серой папахе, коричневом деревенском полушубке и серых солдатских валенках. Через плечо на ремне — длинная винтовка со штыком. На правом рукаве красная повязка с надписью «Кр. гвардия».
— Я из районного комитета, — сказал паренек, снял с плеча винтовку, стукнул прикладом о пол и полез за пазуху. — Записочка… От Жени. Вот, пожалуйста… Будьте здоровы. — Паренек взял под козырек и исчез.
Женя велела завтра маме и мне с утра быть в районном комитете. Она нашла нам работу. Можно будет кормиться, не густо, но с голода не умрешь.
— Что же это за работа такая? — нетерпеливо спрашивала мать. — И почему нам вдвоем? Какой ты работник? — говорила она про меня. — Что ты умеешь? Вот ведь тоже!.. — Это уже про Женю. — Не может написать — что за работа? Теперь ломай голову.
Утром, ни свет ни заря, мы побежали в районный комитет большевиков.
— Вот молодцы! — сказала Женя, увидя нас. — Пойдемте.
Она привела нас в комнату, заваленную тюками белой материи. Они громоздились вдоль стен от пола до потолка. Кудрявый человек с карандашом за ухом сидел за столом.
— Вот, — сказала Женя, показав на маму. — Отличная белошвейка. С твоей работой справится запросто.
Кудрявый оглядел маму.
— Вы как? — спросил он. — Иглой или на машинке?
Мама сказала, что она может и так, и так, зависит от тонкости работы. Шелк, батист, крепдешин…
