— Ну, ну… — засмеялся Кудрявый. — Какой там крепдешин! Бязь! Обыкновенная бязь. Мужские кальсоны! Солдатские. Для наших красногвардейцев.
На лице мамы читалось разочарование.
— Ну, вы тут договаривайтесь, — сказала Женя, — а я побегу.
— Что от вас требуется? — Кудрявый стал объяснять, что требуется.
Оказалось все просто и выгодно. Чем больше сделаешь, тем больше получишь, притом натурой — этой же бязью. На базаре бязь с руками и ногами оторвут.
— Бязь, — пояснил Кудрявый, — это картошка, хлеб, мясо. А что вы будете иметь за современные деньги? Ничего. Бумажки. — Он потянулся к уху, за карандашом. — Так, сколько аршин выписывать? Саночки с собой? Много на себе не унесете: материал плотный, тяжелый…
Я мгновенно сообразил:
— Мама! У дворника… Большие. Я сбегаю. И Володьку позову…
Снова застрекотала мамина машинка — с раннего утра до позднего вечера. Я помогал кроить, резал ленточки на завязки, упаковывал готовые кальсоны в пачки, возил их в кладовую Кудрявого, получал у него новый товар.
Нравилось мне и ходить на барахолку. Жизнь там кипела широко и бурно. Мать стала посылать меня одного.
— Я лишний час за машинкой посижу, да и ноги что-то болят.
Укладывая в рыночную кошелку куски бязи, прикидывала на глаз цену:
— Хорошо бы шпику кусочек… да фунта два пшена… Смотри, чтобы не обманули! Поторгуйся… — Хотя знала, что торговаться я не умею.
К барахолке я подходил с замирающим сердцем. А вдруг обманут? А вдруг вовсе все отнимут? Вырвут из рук — и поминай как звали. Это здесь поминутно. Только и слышно: «Держи его! Караул! Украли!»
Внимания на крики никто не обращал.
— Не хлопай ушами, на то и ярмарка, — усмехнулся один старичок.
Не без страха погружался я в черно-серую безликую толпу, входя в нее, как в темный таинственный лес. Толпа колыхалась, перекатывалась, крутилась водоворотами, оглушала криками, воплями, руганью, пиликаньем гармошек, пьяными песнями, заунывными звуками шарманок. «Маруся отравилась, в больницу отвезли…»
Все продают, деловито нахваливают товар, выкрикивают цены. Товару — глаза разбегаются: полушубки, валенки, солдатские папахи, сапоги, офицерские бекеши, пачки чаю фирмы «Кузнецов и К°», тут же рядом револьвер системы «наган» с полным комплектом патронов, кусок желтой кожи, срезанный с кавалерийского седла, бархатные портьеры, парные серебряные подсвечники.
— А вот чашечки, чашечки! — кричит бойкая чернявая бабенка, одетая по-городскому, похожая на горничную из барского дома. Чашки нанизаны на веревку, как связка баранок. — Генеральское добро… генеральша чаек распивала. — И заученно выкрикивает незнакомое слово: — Гарднер! Гарднер!
— А блюдечки? — тихо спрашивает человек в шубе с поднятым воротником, рассматривая донышки.
— Чашечки возьмете, будут и блюдечки.
Штатский продает казачью шашку с офицерским темляком. Выдернул ее из ножен и неумело вертит над головой. Товар лицом.
Насмотришься на барахолке, наслушаешься всего вдосталь. Домой идешь — голова кругом, как после театра. И собой доволен, даже горд: вот я какой! Не хуже других. Не обманули, не ограбили. И маме кое-что несу.
На барахолку я ходил один, без Володьки. Тот с отцом с утра уходил на свой «Сан-Галли». Уже давно не стало спичек, и он помогал отцу делать зажигалки — кремневые, из патронных гильз. Их меняют на картошку, а Володька привыкает к слесарному делу. Зажигалку сделать — надо и «пилой» уметь работать — так слесаря называют напильник, — и оловом паять, стальную пружинку свить, чтоб в размер была и упругая, колесико нарезать и закалить, чтоб искру высекало как следует.
Володька подарил маме собственноручно сделанную зажигалку. Мама нажала на колесико и, когда фитилек загорелся, удивилась:
— Сам?
— Сам! — гордо ответил Володька. — От начала до конца.
— Молодец, — похвалила мама.
Первый раз в жизни я позавидовал приятелю: я не умел делать зажигалок.
Дни стали длиннее, посветлели, но зима была в разгаре. Солнце проглядывало редко, с серого неба сыпался сухой мелкий снег. Февральские метели накрутили огромные сугробы. По городу ходили тревожные слухи, что германцы пошли в наступление, заняли много городов, приближаются к самому Питеру и вот-вот германские аэропланы «Таубэ» налетят на самый город.
У нас с Володькой были свои заботы. Стало плохо с зажигалками. Столько их везде наклепали — девать некуда. Делал-то их не только дядя Федя с Володькой, а почти все «Сан-Галли». Володьке сказали, что на Обуховском «толчке», на Забалканском проспекте, у моста через Фонтанку какой-то человек скупает зажигалки любой системы. Он рыжий и в барашковой шапке. Мы отправились к Обуховскому мосту искать рыжего в барашковой шапке.
Рыжего не нашли, но несколько зажигалок загнали. Но это было не то. Чтоб наменять на Володькину семью картошки или хлеба, нужно «забодать» много зажигалок. А их перестали брать: бензин нужен, а где его взять? На смену зажигалке пришло кресало: камень-кремень, кусочек закаленной стали, трут — пепел сожженной холщовой тряпки. И никакого бензина.
