Я не знал, что делать. Он сильный, мне с ним не справиться. Я уже понял, что он хитрит. Да еще и толкнул так, что я чуть не упал. Злоба охватила меня. Хоть бросайся на него и кусай зубами. А вот винтовка! Она стояла прислоненная к стене. Я схватил ее, привычно выкинул на левую руку, штыком вперед.
— Не трогай мешок!
— Но, но… — не столько испугался дворник, сколько удивился.
— Не трогай! — я передернул затвор, загоняя в ствол патрон. Я терял рассудок. Сейчас будет что-то страшное. Я видел только ненавистную, щетинистую рожу, маленькие холодные глазки. Они сверлили меня. Я должен покончить с этой рожей. Чтоб ее больше не было. Чтоб эти стеклянные глазки не сверлили меня.
— Положи ружжо! — крикнул дворник. — Оно казенное. — Он стоял не шевелясь, но мешок из рук не выпускал. — Положи ружжо, — настойчиво повторил он. — Не то людей крикну. — Он вынул из передника свисток и засвистел.
Свист слился с грохотом выстрела. Я нажал курок. Дворник дико, истошно закричал, бросился в дверь, вышиб ее плечом. Я стоял оглушенный. В ушах звенело, со стенки сыпалась штукатурка. На улице верещал свисток. Первая мысль — бежать. Бежать, чтоб не схватили. Тут же другая: да что это такое?! Сколько же бегать? Всю жизнь? Один вот побежал… через пешеходный мостик. Навстречу германским бомбам. А мешок с кальсонами? Не бросать же… Я вскинул его на плечо — и ходу. Очнулся, только когда перебежал через Новокаменный мост, увидел свой дом и свои ворота.
На пятый этаж взлетел как птичка. Не помешал и тяжелый мешок. Помогал страх. Мне казалось, что за мной гонятся. Не может быть, чтоб не гнались. И уже не терпелось рассказать… Маме или Володьке, все равно… Только вот насчет выстрела… Стрелял-то я вверх. Мешок защищал. Другой бы растерялся… А я вот — нет.
Но рассказывать не пришлось. Дома было не до меня. Мама стояла в коридоре у своих дверей и тихонько плакала, прикладывая к глазам платок. Из комнаты напротив слышался плач тети Ани и голос дяди Феди. Какой-то дрожащий, немного сердитый, немного жалостливый.
— Ну хромой? Ну и что?.. Хромой. Так что ж… Не могу Советскую власть защищать? Ну хватит, хватит… Не терзай ты меня. Попробую. Не выйдет, домой вернусь.
Из комнаты выскочил дядя Федя. За спиной солдатский мешок, винтовка, патронташи, набитые патронами, на рукаве красная повязка.
— Ну соседка!.. — остановился он перед мамой. — Прощай! — И махнув рукой, как бы сказав: «Ну, что тут много говорить!» — пошел к выходу.
— Папа! — закричал Володька.
Дядя Федя остановился, Володька прыгнул ему на шею, и они стиснули друг друга руками. У дяди Феди на глазах блестели крупные слезы. Я удивился. Я не знал, что мужчины могут плакать. Пьяные — да… это я видел. Но чтоб дядя Федя… Мама пошла утешать тетю Аню, мы с Володькой отошли к окну. У Володьки тряслись губы.
— Сейчас все подались в Красную гвардию, — сказал он. — Батя попрощаться забежал.
К вечеру мама, увидев мешок, спросила:
— Ты в районный комитет-то ходил?
Я сказал, что там никого нет. Все закрыто. Рассказывать о дворнике, о выстреле язык не повернулся.
— Куда же теперь их девать? — пожала плечами мама. — А новый материал? Где его брать? — И вдруг поняла, что теперь на барахолку ходить не с чем. — Как же мы теперь?
Я тоже не знал. Глядя в ее испуганные глаза, подумал: «Я-то ладно. Как-нибудь. Но вот как она, мама… От нее и так остались кожа да кости…» Откуда мне было тогда знать, что матери отдают детям самый вкусный, самый большой, самый последний кусок?
Через три дня мама вытащила из мешка кальсоны — одну пару — и сказала:
— Сходи, обменяй. А там видно будет… Как-нибудь рассчитаемся…
Я позвал Володьку:
— Пойдем?
— Пойдем.
— Подождите, — сказала мама. И вытащила еще одни кальсоны. — Держи, — сунула она их в руки Володьке.
— Мама!.. — закричал он и побежал к тете Ане показывать подарок, на который можно было быть сытым два дня.
Запасенные дрова тоже кончились. Мы с Володькой обшарили все берега Обводного канала. От барок, поленниц дров, штабелей досок, что были здесь с осени, не осталось и щепки. Мы уже сожгли два стула и ящик от комода — тот самый, из которого я украл сырую картофелину.
Я брал у Володьки ножовку, пилил эти деревяшки на куски, чтоб лезли в «буржуйку». Жалости к вещам у меня не было. Наоборот — я испытывал удовольствие. Нравилось, как зубья ножовки врезались в сухое дерево, рассыпая опилки. Правилось тепло от этих деревяшек, наполнявшее комнату. Нравилось, что мы с мамой не растерялись, нашли выход в трудную минуту, обошли злую судьбу. Надолго ли? Над этим я не задумывался.
…Поздним вечером громко хлопнула дверь с лестницы.
— Черт возьми!.. — выругался мужской голос. — Темнотища…
В коридоре лампу не зажигали давно. Керосин выгорел, вместо лампы теплилась коптилка — маленький, жиденький, чуть живой огонек.
— Какой номер квартиры-то? — интересовался голос. — Есть тут такие? — Голос назвал нашу фамилию.
— Пресвятая богородица!.. — прислушалась к шуму мама. — Да кто же это? Ночью-то?
Я выглянул в коридор.
