— Племяш? Ты?.. — обрадовался голос. — Ну, слава тебе господи, добрались. Настя! Иди сюда. Да не бойся ты!.. Ничего с тобой не будет.
Я узнал Ивана Никитича. Настю было не разглядеть; видно только, что она в длинной, широкой шубе и закутана в платок.
— Настя! — распоряжался Иван Никитич. — Затаскивай багаж. Племяш! — кликнул он меня. — Помоги девке! Замоталась. Ведь мы с Николаевского вокзала пёхом. Хорошо, какой-то жулик с санками подвернулся. Рожа кирпича просит, так я с него глаз не спускал.
Багажа у них, как сказал Иван Никитич, было много. Мешки, тюки, перевязанные веревками, корзины, обшитые холстом. Тяжелые, от пола не оторвать.
— Это у меня в работницах, — кивнул Иван Никитич на Настю. Он скинул шубу, пощупал «буржуйку». — Холодновато… — поежился он. — Хорошо бы кипяточку.
Мама выдвинула передний ящик комода, я сбегал к Володьке за пилой. «Буржуйка» загудела, чайник заговорил. Настя подтащила к столу корзинку.
Мы с мамой замерли. На этот раз у Ивана Никитича не было ни мягких булочек, ни колбасы, ни жестяных баночек с вкусными рыбками, ни сыру, ни коньяка. Но то, что Настя выложила на стол, было ничуть не хуже: хлеб, масло, вареная свинина, соленые огурцы, банка меду.
Все молчали, пока не наелись. Было не до разговоров: нам с мамой — с голода, Ивану Никитичу с Настей — с дороги. Я помалкивал, рассматривал Настю. Таких румяных щек я давно не видел. А брови… Ровные, черные, шелковистые. И коса, длинная, толстая. Она ее то за спину забросит, то в руках теребит. Но руки жесткие, красные, шершавые — рабочие руки, как будто она на «Сан-Галли» в цехе работала…
На другой день Иван Никитич поднялся рано.
— Знаешь, где барахолка? — спросил он меня. — Собирайся, пойдешь со мной.
На барахолке скомандовал:
— Не отставай! — И пошел вперед, сунув руки в карманы бекеши из зеленого английского сукна с пышными складками на спине, воротником из серого каракуля и в такой же шапке «пирожком». Он разглядывал инструмент, перебирал каждую штуку — разводные ключи, отвертки, напильники, интересовался кровельным железом, гвоздями, кусками жести. Приценился к золотому кольцу. Его продавала молчаливая женщина с длинными, тонкими пальцами.
— Рубин? — спросил Иван Никитич, потерев камень о рукав. — Настоящий? Или фальшивый? Сколько хотите?
— Только за продукты, — ответила женщина.
Иван Никитич повертел-повертел кольцо, вернул его женщине, пошел дальше.
Увидал продолговатый ящик из неструганых досок, перетянутый проволокой.
— Сколько? — спросил у губастого мужика с растрепанными усами.
— Ежели по-сурьезному — то только за самогон.
— Будет. Открой ящик.
— Зачем?
— Открой, тебе говорят.
Мужик содрал крышку. В ящике по самую кромку лежали чистые, светлые, один к одному, гвозди.
— Товар-то… — похвалил мужик гвозди. — Чистое серебро.
— Заколачивай, — распорядился Иван Никитич, — Племяш! Сведи его домой и подождите меня. Я скоро приду. Где эта барынька-то? С кольцом?
Мужик взвалил ящик на плечо, и мы пошли. Узнав, что надо подниматься на пятый этаж, стал ругаться.
— Эаа! Да в ём, в ящике-то, чистого веса — пуд! А тут на пятый…
К ругани я давно привык. Она уже не действовала на меня так, как раньше. А сейчас, насмотревшись на решительность и уверенность Ивана Никитича, — как он по барахолке-то ходит, козырем, будто каждый день здесь бывает! — я осмелел и прикрикнул на мулатка:
— А ты не ругайся! Не правится — тащи обратно.
Мужик замолчал. На пятом этаже спросил:
— А он кто такой, этот купец? Не обманет?
Вслед за нами пришла и женщина с кольцом. Испуганно остановилась у входных дверей, жалась к стенке.
— А он скоро? Этот господин? — спросила меня. Я уверенно ответил, что скоро.
Мужик сидел на своем ящике, курил махорку. Выскочил в коридор Володька. Вышли мама и тетя Аня. Все смотрели то на мужика, то на женщину.
Пришел Иван Никитич.
— Настя! Достань бидончик, налей в бутылку.
Из нашей комнаты запахло самогонкой.
— Держи! — Иван Никитич протянул мужику бутылку.
— Это как же? — с недоумением спросил мужик. — За все про все — одна бутылка? Да в ем чистого весу пуд. Не-е-е… Мало. — Он спрятал руки за спину.
— Настя! Отрежь ему кусок сала. На закуску.
Настя вынесла кусок сала.
— Держи, держи, — тыкал Иван Никитич в мужика бутылкой. — Хватит с тебя. Это же первач… Чистым огнем горит!
— Не-е… — сопротивлялся мужик. — Маловато. Добавь.
— Ну, как хочешь, — рассердился Иван Никитич. — Забирай свои ворованные гвозди и чтоб духу твоего не было! Ворованные ведь? Где ты их свистнул?
Мужик испуганно поморгал глазами. И вдруг точно озверел — разразился длинным тягучим матом.
— Эх ты… Живодер! — выхватил у Ивана Никитича бутылку, сало и пошел к двери. — Чтоб они тебе, — он пнул ящик ногой, — поперек горла…
Хлопнула входная дверь, матюги заглохли на лестнице далеко внизу.
Иван Никитич повернулся к женщине:
— Позвольте вещичку. Еще посмотреть.
Женщина протянула руку, разжала кулак. Иван Никитич взял кольцо, подошел к окну. Женщина не шелохнулась, осталась у дверей.
— Что же вы хотите? — спросил Иван Никитич.
