— Не знаю. Мужской перстень… старинный… редкой работы. Если вы что-то понимаете… — Голос женщины дрожал от сдерживаемых слез. — Если бы не дети… Разве я пошла бы? — Она теребила свою черную шелковую сумку, расшитую сверкающим бисером.
— Ну, ну… Что вы, что вы, — успокоительно заговорил Иван Никитич. — Пройдемте в комнату. Что ж тут… в коридоре-то.
Я метнулся за ними, но Иван Никитич, сдвинув брови, кивнул мне на дверь, и я выскочил обратно.
— Из бывших, — сказала тетя Аня, — Из буржуев. Красивая… Если бы, говорит, не дети… А у нас что? Щенята?
Из комнаты вышли Иван Никитич и женщина. Она крепко прижимала к себе бисерную сумку. Сумка была полная, на вид тяжелая. Иван Никитич напихал туда много. Видно, кольцо было стоящее.
— Что сделаешь? — заканчивал разговор Иван Никитич, сокрушенно разводя руками. — Закон природы. Бог терпел и нам велел. Старое помирает, новое нарождается. Это как Карл Маркс сказал. А писатель Чехов пьеску сочинил — «Вишневый сад» называется. Видели небось?
Женщина, не поднимая головы, проговорила:
— Спасибо… спасибо вам, — и быстро пошла к выходной двери.
Иван Никитич нравился мне все больше и больше. Как же. Все его слушаются. Все у него получается, как надо. Я смотрел на него влюбленно, прямо в рот, готовый кинуться по первому его слову куда угодно.
В этот день мы еще раз сходили на барахолку. Я притащил тяжелые куски толстого железа. Иван Никитич сказал, что получатся хорошие лемеха для плуга, будет чем землю пахать.
Вечером к Ивану Никитичу пришел гость.
Он долго кашлял, сморкался в большой платок, расчесывал усы, длинные седые бакенбарды.
— Ну, друг мой!.. — заговорил он отдышавшись. — Забрался же ты в трущобу. На пятый этаж! Это, брат, совсем не по моему возрасту.
Гостя Иван Никитич встретил приветливо, с почтением. Посадил на единственный стул, велел подбросить в «буржуйку», чтоб потеплее было, Насте приказал собрать на стол.
За столом сели вдвоем. Мама ушла к тете Ане, я, умаявшись за день, прилег на кровать, даже вздремнул и, наверное, уснул бы по-настоящему, но на кровать присела Настя. Просто присела, сидеть-то иначе не на чем. За день натопталась, устала. Она клевала носом, ждала — а вдруг что-то Ивану Никитичу потребуется?
За столом шла своя беседа — ничего не разберешь.
— Мне-то что? — слышался голос гостя. — Меня не тронули. Был старшим бухгалтером, так и остался. А вот господина управляющего… Вместо него… в кожаной кепке. Комиссар.
— Подвинься, — сонно сказала Настя и склонилась головой на мою подушку.
Я прижался к стенке. Ее волосы, выбившись из косы, щекотали мне лицо. На меня она внимания не обращала.
— Господа-большевики на все вклады лапу наложили, — рассказывал гость. — И в Государственном банке, и у нас, в Кредитном обществе.
— Не может быть! — не верил Иван Никитич. — Как же так? Посудите сами — землю большевики у помещиков отобрали? Отобрали. Кто хозяином земли стал? Мужик! А землю-то голым пальцем ковырять не будешь. Да и для развития капитал требуется. Плуги, веялки, косилки, жнейки… Деньги на все нужны. А то и локомобиль. В Америке фермеры тракторами работают. Без капитала не обойдешься. Зачем же большевикам мужика обижать?
— Да как будто бы не резон обижать. Похоже, что большевики за мужика. За кого же им быть? — Гость отвечал нудно, нехотя. Разговоры о большевиках, о земле, о мужике надоели ему.
Иван Никитич настойчиво выпытывал — кто же будет хозяином земли.
…Меня и Настю разбудила мама.
— Ишь пригрелись, — сказала она.
Гость в шубе, в шапке уже прощался.
— Не обессудьте, Иван Никитич, ничем помочь не могу. И рад бы… За подарочек спасибо. Сало! Яички! Это же… Если что в будущем… За вас всегда слово замолвлю.
Гость ушел. Иван Никитич присел к столу, уперся рукой в подбородок, задумался.
— Да-а… — вдруг сказал он, как бы очнувшись. — Давайте-ка спать. — Он зябко передернул плечами. — Чего бы в «буржуйку» подкинуть? Закоченеешь…
На другой день вечером Иван Никитич объявил:
— Кончен бал! Собираемся домой…
Кули, мешки, корзины с картошкой, хлебом, салом, самогонкой, с солеными огурцами и медом, которые он привез с собой, опустели. Появилось другое: гвозди, железо, керосин, рулоны обоев, мотки веревок, куски разноцветного ситца. Все было добротно упаковано, увязано, заколочено.
— А тебе спасибо, — сказал он маме. — За приют, за помощь. Жалко мне вас, да что сделаешь? Пропадете вы здесь с голодухи.
Мы с мамой притихли. Что тут скажешь? Два дня были как праздник — теплый, сытный. И вот он кончается.
— У тебя, Настя, все готово? — спросил Иван Никитич у Насти. — Завтра утром на вокзал.
— Приезжайте еще, — пригласила мама. — Город-то понравился тебе? — спросила она у Насти.
Настя весело ответила:
— Да чтоб ему пусто было! Холодно, голодно. Скорей бы домой.
В коридоре хлопнула входная дверь. Шаги, стук в нашу дверь и бойкий женский голос:
— Соседи!.. Живы? Где вы тут?
Такой же стук напротив, в Володькину дверь.
— Соседи! Черти полосатые! Не подохли?
Мама радостно вскрикнула:
— Люська! Откуда она взялась?
