Люська давно не появлялась дома. Где пропадала, никто не знал, наконец она явилась, и не одна: в сторонке стоял матрос и смотрел, как женщины целуются. Через плечо на узеньком ремешке у него висела большая деревянная колодка — кобура. Я так и ахнул — маузер!
Женские страсти утихли, и мама сказала:
— Заходите! У нас кипяток есть. В твоей-то комнате холод собачий…
— Да мы с удовольствием… — Люська взглянула на матроса и более решительно добавила: — С удовольствием! К себе только забегу. — И увела матроса в свою комнату.
Через несколько минут она и матрос зашли в нашу комнату.
Матрос был уже без шапки, без бушлата. В треугольнике синей суконной фланелевки виднелись бело-синие полоски тельняшки. Ростом будто бы и невелик, но это потому, что казался вырубленным из крепкой дубовой колоды. Подрубили топором, чтоб получились голова, плечи, грудь, остальное и так понятно. Причесан гладко, на пробор, над губой — небольшие черненькие усики. Лицо серьезное, а глаза веселые, голубые, бегают с одного на другого и всем улыбаются. Насте матрос даже подмигнул. Она уставилась на него и даже рот раскрыла. Потом призналась: я, говорит, живого матроса первый раз вижу.
— Муж мой это! — сказала Люська, взяв матроса под руку.
Матрос еще больше выпятил грудь, согнутым пальцем поправил бархатные усики.
— Здравия желаю! Комендор первой статьи Дорошкин.
Сесть было не на что. Люська принесла свои стулья и даже кухонную табуретку — подтопить «буржуйку». Пришел Володька, тетя Аня. Иван Никитич сначала набычился, увидев много незнакомого народа, но потом отошел, разговорился с матросом и повеселел.
— Настя, — весело крикнул он, кивнув на угол, — последнюю! Берег в дорогу, да компания-то какая…
Выпили все. Даже мама и Настя.
Люська с жаром рассказывала про военный госпиталь. Она там санитаркой. Раненых с фронта — не сосчитать!
— Так ты, Дорошкин, большевик? — говорил Иван Никитич. — Первый раз так задушевно с большевиком разговариваю. Еще и самогонку пью. Вроде Насти: та живого матроса первый раз увидела и… чуть со страху не наделала. И много вас, большевиков?
Дорошкин равнодушно повел плечами:
— Кто его знает? Всех не пересчитаешь.
— В деревне у нас пока еще нет.
— Будут. Вот попрем германца, завершим мировую революцию, пойдут фронтовики по домам… Окопы научили, почем сотня гребешков!
— Да ведь я не против. Для меня главное — земля. Кто будет хозяином?
— Разберутся! — весело отвечал Дорошкин.
— Кто-кто, а я-то в землице разбираюсь, толк понимаю, — продолжал свое Иван Никитич. — Мне много и не надо, лишь бы вволю! С размахом. Должны большевики мужика понять?
— Поймут! — уверенно отвечал Дорошкин. — А вы что? — он посмотрел на Ивана Никитича голубыми глазами и усмехнулся: — Разве мужик?
— А кто ж? Сам землей кормлюсь и других кормлю.
— Не похожи. Больно грамотны для мужика. Книжки небось читаете? Да и ручки беленькие.
— При чем тут ручки? — обиделся Иван Никитич. — Может, я головой работаю? Разве для земли голова не нужна?
— Голова везде нужна, — согласился Дорошкин.
— То-то! Мы же все за одно, чтоб человеку было легче. Вы здесь, в городе, порядок наводите, мы в деревне налаживать будем.
— Наладим! — согласился Дорошкин.
— Эх, завтра бы только на поезд попасть, — сокрушался Иван Никитич.
— Попадешь, посадим. Братву организуем и посадим.
— Как? — приятно удивился Иван Никитич.
Все радостно загалдели: «Конечно», «Как же!», «Вот здорово!»
Иван Никитич велел разлить остатки.
— За хороших людей! — сказал он и, когда поднял рюмку, вдруг посмотрел на маму: — Слушай-ка! Давай и ты со своим малым. Вместе поедем!
Мама даже побледнела.
— Да ты что, Иван Никитич? Так сразу? Собраться же надо.
— А что вам собираться? У нищего сборы короткие: взял котомку — и пошел. Забирай свою швейную машинку — и поехали. Будешь деревенских баб обшивать. На пропитание заработаешь, да ведь и я не оставлю. Родственники. По хозяйству работы найдется. И его к делу пристроим! — Он шутливо треснул меня по затылку. — Он здесь бездельничает, баклуши бьет.
Всю ночь я не спал. Мама тоже. Иван Никитич похрапывал, посвистывала носом Настя, а мы с мамой перешептывались.
— Не боишься в деревню? Хоть сыты будем.
— Настя говорит, там лес, речка… У них две лошади — Мальчик и Малыш. Она верхом ездит…
Утром начались сборы. Дорошкин запаковал мамину машинку, и ее вместе с багажом Ивана Никитича погрузили на санки. Санки взяли у дворника за три последние картофелины.
Утро свежее, солнечное. Снег голубовато искрился. На вокзал пошли тетя Аня, Володька, Люська и Дорошкин с маузером через плечо. Кто впрягся в веревки, кто толкал санки сзади. Настя, повернувшись лицом к церкви, четко, размашисто перекрестилась: слава тебе господи, наконец-то домой.
— Скорей бы… Уж так-то у нас хорошо!.. — задушевно сказала она, ни к кому не обращаясь, а просто так, сама себе. — Весна скоро, ручейки побегут, коровушки телиться будут…
На Николаевском вокзале во всю длину узкой деревянной платформы растянулась черная толпа окоченевших пассажиров. Над толпой под синим, морозным небом ходил холодный, пронизывающий ветер. Никто не знал, когда будет поезд.
