— Кто там? — спросил начальник рейса. — Что нужно?
В дверь всунулась голова Виталия.
— Ты еще живой? — спросил Виталий у меня. — За борт еще не выкинули?
За Виталием в каюту втиснулись и Зиночка и Оленька. Увидя мальчишку, они пришли в восторг:
— Какой славненький! Какая прелесть! Тебя как зовут? Ты же голодный!
Через пять минут корабельное чепе было ликвидировано. Мальчишку отдали нам на поруки.
— С условием! — поднял указательный палец начальник рейса. — После ужина подойдем к берегу и высадим его. Придется, понимаешь, делать вынужденную остановку. Ответственность на вас — Он подозрительно посмотрел на меня. Можно ли на меня надеяться? — С той пристани на Топорищево пойдет «ракета». Деньги-то, понимаешь, есть у тебя? — спросил он мальчишку.
— Все будет, все будет! — закричали наши дамы. — Все будет сделано. Мальчишка-то какой славный! Ну идем, идем к нам.
Уходя из каюты начальника рейса, я извинился за причиненное беспокойство и не вытерпел, спросил:
— Простите за любопытство — а зачем вы этот карандаш стругаете?
Начальник рейса сердито хмыкнул:
— Зачем, зачем… Вторую штуку извожу. Нервы, понимаешь, сдерживаю. С вами, туриками, второй инфаркт схватишь.
— Турики?.. — спросил я. — А что это такое?
— Это мы вас, туристов, так называем, — смутился начальник рейса.
Ужинали мы впятером. И сразу после ужина распростились с Мишкой. Мы долго махали друг другу на прощанье, пока виднелась пристань, пока она не скрылась в жемчужных сумерках белой ночи. Путешествие на теплоходе продолжалось. И где-то плыла бутылка из-под «Каберне».
Когда, как и где я родился, я знал хорошо. В Санкт-Петербурге, за Нарвской заставой, в ночь на Кровавое воскресенье. Об этом любил рассказывать отец.
В те времена рожали дома, попросту: позовут бабку-повитуху и, если все хорошо кончится, заказывают благодарственный молебен. Мое появление на свет окончилось благополучно, отец отправил бабку-повитуху на извозчике домой, забежал в церковь — да скорее к Нарвским воротам, посмотреть, как там народ собирается нести петицию к царю в Зимний дворец. На улице мороз — не приведи бог, январский, крещенский. Не успел он добежать до Нарвской заставы, слышит, что на военных рожках сигнал играют — предварение к боевой стрельбе. Что такое? Вдруг залпами — трах, трах, трах… И народ побежал навстречу ему с площади. Как был — с иконами, хоругвями, с царскими портретами, а там впереди опять: трах, трах, трах…
Домой отец вернулся без галош и шапки: галоши потерял, шапку казак нагайкой сбил. На голове — шишка.
— Вот так, — заканчивая отец свой рассказ. — Сходил к царю.
Первое же, что сам помню, — станция Лигово, от Санкт-Петербурга тринадцать верст по железной дороге. Столько же и по Красносельскому шоссе. Летом по шоссе то в Красное Село, то в Петербург проезжали автомобили: в Красном Селе стояла императорская гвардия.
Напротив нашего дома, через шоссе, стояла кузница. В ней с утра до ночи гремел перезвон молотков. Ухали, вздыхали, посвистывали мехи, раздувая в горне огонь, и тот метался по всей кузнице, освещая черные, прокопченные стены. Бородатый грудастый кузнец — в его густой бороде с треском гасли искры — в кожаном, прожженном переднике клещами из огня выхватывал раскаленный кусок железа, кидал на наковальню и, вертя его и так и сяк, постукивал небольшим молотком. Молоток в его руках так и прыгал, вызванивая ритм. Показав молотобойцу, куда надо бить молотом, молоток соскакивал с поковки на наковальню и стучал звонко, задиристо: бей! бей! сильнее! Молотобоец, рослый, плечистый мужик с длинными, мускулистыми руками, взмахивал тяжелым молотом на длинной рукоятке и плющил раскаленное железо. А кузнец весело звенел молотком по наковальне, и чем звонче, тем молотобоец чаще, сильнее взмахивал молотом. Вдруг молоток падал на наковальню плашмя, рассыпав мелкую звонкую трель: стой! довольно! И молотобоец опускал молот.
Мы часто вертелись возле кузницы, но в дверь только заглядывали. Долго ли босой ногой наступить на горячее железо? Искры как огненные шмели: залетит такой за ворот — долго будешь помнить. Но и около кузницы было много интересного: валялись старые колеса, ржавые обода, какие-то шкворни, втулки, старые подковы; приводили лошадей. Кузнец выходил из двери, оглядывал лошадь, ласково похлопывая ее по холке или по крупу:
— Ну! Ну! Милая!..
Зажав между колен лошадиную ногу и покрикивая: «Стой! Стой, тебе говорят!» — подравнивал острым кривым ножом копыто и, прижав к нему еще горячую подкову, ловко прибивал ее гвоздями. Не простыми, а специальными подковными — плоскими, с четырехугольной головкой.
«Стой! Стой, тебе говорят!» не всегда помогало. Пугливого коня заводили в станок и зажимали деревянным бруском. Бывало, и этого не хватало. Тогда кузнец командовал подмастерью:
— А ну-ка, закрути!
