В кузнице у дверей на гвоздике висела небольшая палочка с петелькой из тонкого крепкого ремешка. Петельку накидывали на верхнюю губу непослушной лошади и закручивали палочкой, сжимая мягкую, бархатную кожу. От боли у лошади катились слезы, глаза лезли под челку, она стояла как вкопанная, боясь пошевелиться и мелко дрожа всей шкурой, пока кузнец делал свое дело.
За кузницей под отлогим берегом широко разливалась подпертая плотиной река Лиговка, густо заросшая камышом. В камышах лежал довольно большой остров со старыми корявыми липами, под которыми виднелось низкое, приземистое здание — сельская начальная школа, куда я бегал две зимы подряд. С весны, как только в школе кончались занятия, мальчишек на остров не пускали. Но мы все-таки лазали туда — с берега, через камыши: уж больно там хорошо клевала рыба.
Весной, чуть зазеленеет трава, из Петербурга, с «зимних квартир», в Красносельские лагеря шли солдаты, «его императорского величества» лейб-гвардии полки. В Семеновском все солдаты были с черными усами; в Павловском — с русыми усами; рыжие носили не то измайловцы, не то преображенцы. Московский полк отличали черные бороды. Полки шли с духовыми оркестрами, барабанщиками, песнями; пели лихо, со свистом, с подголосками.
Несложная музыка захватывала меня до помрачения: четкая, твердая, рассыпчатая, однообразная дробь барабанов и мелодичные голоса флейт. По спине бежали мурашки. Я готов был идти за барабанщиками хоть на край света и однажды дошел с ними чуть ли не до Красного Села.
В трех километрах от Лигова, у деревни Горелово, на большом поле, солдаты обычно устраивали привал: составив ружья в козлы, снимали с себя амуницию, разувались сушили потные портянки. Тут же дымились походные кухни — щи и гречневая каша на мясных консервах. Теперь такие консервы зовут «тушенкой». Запах этих кухонь помню до сих пор. Солдаты охотно делились с мальчишками своими харчами, поэтому на Горелово поле мы бегали со своими ложками.
Однажды в солнечный воскресный день толпы народа побежали из Лигова в Горелово. Никто толком не знал, что случилось, но, пока бежали, кое-что прояснилось: упал аэроплан. Про аэропланы слыхали, но еще не видели. И все бежали посмотреть на чудо двадцатого века.
«Чудо», окруженное стеной народа, — близко, на всякий случай, не подходили, — стояло среди поля, повалившись на бок. Оно походило на этажерку из деревянных реек и кусков парусины. Человек в кожаном шлеме с очками и в кожаной куртке топтался, прихрамывая, около крыла, зацепившего за землю. Из деревни к месту происшествия неслась телега. Какой-то парень стоя погонял лошадь.
Хвост аэроплана привязали веревкой к задку телеги.
— Н-ноо! Поехали! — парень хлопнул вожжами лошадь и потащил «чудо» к шоссе.
Дома я взахлеб рассказывал о происшествии. Нашлись неповерившие. Впервые я услыхал обидное слово, сказанное твердо, уверенно.
— Ер-р-рунда! Что ж он? Упал с неба и цел остался? Врешь ты все.
Мне стало обидно. Я говорил сущую правду, то, что было на самом деле.
На другой день у кузницы кто-то вслух читал газету «Копейка»:
«…вблизи деревни Горелово упал на землю летательный аппарат. Но, к счастью, никто из окружающих жителей не пострадал. Невредимы остались и надворные постройки указанной деревни. Местным урядником приняты меры по ликвидации происшествия. Пилот остался жив. Общественность возмущена. Мало того что улицы городов и дороги нашей губернии заполнены рычащими, дымящими автомобилями, которые носятся со смертельно опасной скоростью, распугивая встречных лошадей, так теперь еще и с неба на вас падают какие-то машины».
Как-то по Лигову разнесся слух, что за железной дорогой, на Новых местах, на Сегалевской улице, открылся синематограф, «живые картины». Что за «живые картины», никто толком не знал. Говорили кто что, все по-разному. Дескать, большие фотографии, и показывают их через большой волшебный фонарь. Но фотографии дело знакомое, этим не удивишь. Волшебный фонарь — тоже. «Э-э! — говорили другие. — Фотография фотографией, и волшебный фонарь волшебным фонарем, но картины-то двигаются. Под музыку».
Оравой в несколько человек мы помчались за железную дорогу. Это было нарушением родительского запрета. Даже близко подходить к железной дороге нам не разрешалось.
— Вы что!.. — кричали матери на мальчишек. — Чтоб вам, как тому пьяному мужику, колесами ноги поотрезало?
Но на этот раз страх перед родительским гневом оказался слабее любопытства.
