Вокруг дома на Сегалевской улице еще валялись обрезки досок, стружка, пахло свежей краской. Здание было в один этаж, длинное, без окон, по бокам широкие ворота, как у пожарной команды. Над главным входом написано — «Касса». Входная дверь разукрашена цветными электрическими лампочками, фасад разрисован крупными буквами и картинами. На самом верху написано: «Чудо двадцатого века». «Под куполом цирка, или Четыре черта» — нарисованы циркачи на трапециях; «Антоний и Клеопатра» — нарисована полуголая женщина, в руке у нее змея. Перед зданием толпился народ, усатый человек в светлой панаме приколачивал объявление:
«Владелец «Иллюзиона» покорнейше просит уважаемых гг. посетителей билеты приобретать заранее».
Два вечера подряд мы — отец, мать и я — ходили в «Иллюзион». Я сидел на коленях у отца, и от возбуждения меня трясло, как при лихорадке. На экране под куполом цирка раскачивались на трапециях четыре черта — в черных трико, черных масках, — и у них страшновато поблескивали глаза. Потом выяснилось, что это двое мужчин и две женщины. И тут случилось несчастье. Не то из любви, не то из ревности кто-то кому-то не протянул руку, трапеция пролетела мимо — и один из них шлепнулся на землю. Так же получилось и с Антонием. Он плыл на корабле, прислонился к перилам; подкрался какой-то злодей, ударил мечом по перилам, те сломались — и Антоний упал в воду. Клеопатра сунула змею за пазуху, закатила глаза и умерла. В зале охали, ахали, испуганно вскрикивали, плакали и даже рыдали…
Однажды в жаркий летний день сели обедать — я, мама и дедушка. Мама у меня была красивая. Волосы вокруг головы она зачесывала наверх, открывая шею и уши. В ушах были маленькие жемчужины, на белой кружевной кофточке виднелась тоненькая цепочка с медальоном. Дедушка жил в темном уголке коридора, на узкой железной кровати, разговаривал мало, скупо, и то если его о чем-то спрашивали. Он был глуховат. Голову брил наголо, она у него была круглая, желтая, с белыми висячими усами и реденькой бородкой. Мама рассказывала, что его отец, мой прадед, был татарином из города Касимова. В Санкт-Петербург пришел пешком, обменял магометанскую веру на православную, татарское имя-фамилию на русские и стал торговать «маханиной», конским мясом. Когда женил сына, моего дедушку, который жил у нас в коридоре, подарил ему серебряный портсигар. Вышли молодые из церкви, сели в карету ехать на свадебный пир, дед и закурил из дареного портсигара.
— Павлуша! — сказала молодая жена. — Не кури. Мне это так неприятно…
Дед сунул раскуренную папиросу обратно в портсигар и — выбросил его из окна кареты. В жизни своей он больше не курил. Мясом торговать тоже не стал, а пошел на Путиловский завод клепальщиком. Сначала подручным, прижимал грудью к раскаленной заклепке железную «державку» в пуд весом, а клепальщик бил молотом. К тому времени как стать самому клепальщиком, стал покашливать. Сыну перед свадьбой портсигара не дарил, но и в клепальщики не пустил: дал ему «образование» — трехлетнюю городскую школу, сделав из него конторщика, по нынешним временам вроде старшего экономиста.
…С улицы, откуда-то издалека, донесся звон колокола. Мама прислушалась: колокол бил частыми тревожными ударами. Мама испуганно положила ложку и перекрестилась:
— Спаси и помилуй! В набат бьют… Пожар. Где же это?
Дедушка бросил ложку — и на улицу. Я за ним. Там уже бежали люди с ведрами, топорами, лестницами. У ворот переговаривались женщины.
— В Старом Панове… Ишь ты, как полыхает! На кого это бог наслал?
Над крышами Старого Панова, в знойном белесом небе клубился столб черного дыма. Он все больше чернел, поднимался выше, клубился сильнее.
От переезда через железную дорогу послышался мелодичный звук трубы: та-та-та-ти-и… та-та-та-ти-и…
— Едут, едут! — обрадовались женщины. — Ульянские едут. Ну, слава тебе господи! Эти разом справятся.
По шоссе скакал верховой в серой брезентовой куртке и медной блестящей каске. В руке его сняла серебром труба, увитая толстым красным шпуром.
— Скачок, скачок! — оживились женщины, провожая взглядами верхового. — Он всегда впереди… Дорогу ищет!
За «скачком» мчались тройки тяжелых, широкогрудых лошадей, впряженных в красные линейки с пожарными в блестящих касках. За линейками на высоких красных колесах катилась паровая машина-насос с толстой, ярко начищенной трубой, из которой валил дым. Машину тащила не тройка, а шестерка таких же грудастых лошадей. Они скакали галопом, гулко колотя о землю коваными копытами. С грохотом, со звоном колоколов, сверкая начищенной медью, колесницы промчались и скрылись в пыли. У меня перехватило дыхание, замерло сердце — не помня себя, я сорвался вслед за пожарным обозом. Дед успел схватить меня за руку: «Куда?!» Но тут же, не выпуская моей руки, потрусил за мной.
