А дальше оказалось, что моя лиговская жизнь тоже кончилась. В холодный осенний день ехали мы с матерью на конке — на империале. Поеживаясь от сырого ветра, я с любопытством вертелся, разглядывая все сверху. На конке мы ездили и раньше, но всегда внизу, в середине; ездить на империале, как я понимал, считалось неприличным. Но что увидишь сквозь маленькие запотевшие стекла? И я обрадовался, когда на этот раз мы полезли наверх. «Дешевле», — сказала мать, когда мы поднимались по крутой винтообразной лестнице.
Еще она говорила о каком-то интернате, в котором я буду теперь жить, что видеться мы будем редко, чтоб я слушался учителей и воспитателей, иначе — выгонят. А куда она со мной тогда денется?
— Расстанная улица! — крикнула кондукторша. — Кому на Волково кладбище?
Мы слезли с конки и остановились перед высокими решетчатыми воротами, где сияла медная доска — «Санкт-Петербургское купеческое общество». За воротами виден был сад, а в глубине его — большое желтое здание. Мать крепче сжала мою руку, и мы по широким ступеням поднялись к массивным дверям с огромными бронзовыми ручками.
За дверями в полутемном вестибюле нас встретил величественный старик с большой, во всю грудь бородой, расчесанной на две половины. Неторопливо оглядывая нас, он качнулся с пяток на носки, достал из кармана блестящую коробочку, щелкнул по ней пальцем, раскрыл, взял из нее щепотью нюхательный табак, запихал щепотку сначала в одну ноздрю, потом в другую, втянул носом воздух, вытер нос красным платком, закинул руки за спину и спросил:
— Вам кого, сударыня?
Мать что-то сказала.
— Туда пожалуйте, — старик кивнул головой, как бы показывая концом бороды нужное направление.
На этом и кончилась моя домашняя жизнь.
…Какой-то пахучий мужчина стрижет машинкой мою голову. Машинка тупая, дергает волосинки, я вздрагиваю.
— Сиди, сиди, — привычно покрикивает мужчина. — Неженка!
Обстриженного «под ноль», меня куда-то повела незнакомая женщина.
— Раздевайся! — Видя мое смущение, засмеялась: — Ну что? Застеснялся?
И вот я стою под горячей струей душа, а она, засучив рукава, намылив мочалку, трет мне голову, спину, грудь.
— Повернись! Еще! Вот так! Одевайся! — В моих руках белье, черная куртка, штаны. Все это непривычно, не так, как дома.
— Вот еще маменькин сынок, — ворчит женщина, напяливая на меня одежду. — Афанасьич! — крикнула она.
Появился Афанасьич в наглухо застегнутом мундирчике со стоячим воротником, с медными пуговицами. Седые волосы ежиком; по щекам, к бритому подбородку тянутся курчавые желтоватые бакенбарды. Он повел меня по каким-то лестницам, коридорам, площадкам и привел в большой зал.
— Ахтовый зал, — сказал он. — Портрет государя-императора.
В конце зала во всю стену, от потолка до пола, в широкой золотой раме с вензелями и завитушками стоял портрет царя. Царь смотрел гордо, чуть вздернув голову и опираясь на блестящую саблю.
— Стой! — скомандовал Афанасьич. — Ты знаешь, кто я такой? Я есть твой классный дядька — старший унтер-цер Егор Афанасич. Понял?
Я ответил, что понял.
— А ты кто? Не из купеческого сословия? Матка-то у тебя кто? Солдатка? Стоять смирно умеешь?
Я вспомнил нашу лиговскую кузницу и то, как кузнец, зажав в колени лошадиную ногу, прикрикивал: «Стой!.. Стой смирно». Неужели и меня ковать будут?
— Ничего ты не умеешь, — сказал Афанасьич, видя мою растерянность. — Стоять смирно должен уметь каждый. Вот, смотри: пятки вместе, носки врозь. Руки по швам, ладоши прижать, плечи назад, грудь вперед, голову повыше. — Афанасьич вытянулся в стойку, глаза выпучил и рявкнул: — Так точно! Не могу знать! Никак нет! Слушаюсь!
Проделал он это ловко, как настоящий солдат.
— Смир-р-на-а! — прокричал Афанасьич. — Встать во фронт!
Я встал. Вспомнились слова матери на верхушке конки: «Слушайся старших». Сдвинул пятки, развел носки, ладони прижал. Я боялся слова «выгонят». Афанасьич, насупив брови, осмотрел меня, прошелся взад-вперед как бы перед шеренгой солдат и опять остановился передо мной.
— Подбородочек… Подбородочек повыше, — он ткнул меня кулаком под подбородок, заставляя поднять голову. — Вольно! А ну, еще раз! Смир-р-на-а!..
Из зала Афанасьич привел меня к широкой, на две створки двери, постучал, приоткрыл ее, сунул в щель голову:
— Дозвольте? Новенького привел.
Он ловко подхватил меня жесткой ладонью под затылок и впихнул в светлую комнату. Комната была полна стриженых голов за школьными партами, они разом повернулись в мою сторону. Справа на стене висела большая черная доска, ближе к окну, на высоком помосте, что-то вроде приказчичьей конторки — стол учителя, кафедра. За столом сидела женщина в черном.
— Подойди ко мне, — сказала она.
Я подошел. Глаза у нее большие, серые и, мне показалось, добрые.
— Нужно сказать «здравствуйте».
Я сказал.
— Тебя Афанасьич учил, как стоять? Головой не бычиться, ручки по швам.
Я поднял подбородок, прижал ладони к штанам.
— Вот так, — одобрила женщина. — Повернись лицом к классу и громко скажи свое имя и фамилию.
