Толпа мальчишек получала свободу в пределах двора, обнесенного высоким плотным забором.
В одну из суббот мальчишеский мир интерната с утра кипел от возбуждения. После обеда предстояла встреча с родителями и разъезд учеников по домам, до утра понедельника. Уроки пролетели незаметно. Меня трясло как в лихорадке — так хотелось увидеть мать. И вот я увидел ее. Она плакала, прижимая платок к покрасневшим глазам. Феля ровным голосом, разглядывая ее своими скорбными глазами, что-то ей выговаривала. Я смотрел на мать и ужасался. Бледная, худая, одежда старая, некрасивая, не такая, как раньше. И вся-то она, мама, какая-то не такая, не гордая, не с поднятой головой, как я привык ее видеть, а скорбная, униженная.
— Что я с ним буду делать? — всхлипывала она.
Феля подтолкнула меня к ней и ушла. Мы сели с мамой на скамейку, прижались друг к другу. Успокоившись, она вытерла слезы.
— Иди одевайся, поедем домой.
Не виделись мы с ней давно. Расставались — лето еще только кончалось, а теперь дождливая осень.
— Ты молодец! — полюбовалась она на меня, когда вышли на улицу под неяркое солнце.
На мне была черная барашковая шайка, коричневый башлык, черная шинель — шесть пуговиц в ряд, суконные штаны и штиблеты.
От подъезда откатывали извозчиками, собственными выездами — одиночками, парами. Мы подождали, пока подошла конка, и взобрались на империал.
— Конка-то дороже стала, — сказала мама. — Все из-за войны.
Я думал, мы едем в Лигово. Но не успели отъехать от Расстанной улицы, как кондукторша крикнула:
— Обводный канал!
— Наша остановка, — сказала мама.
Перед нами поблескивал водой Обводный канал. В нем вплотную, впритык стояли деревянные баржи — дрова, бревна, доски, песок, бутовый камень. Какие-то люди нескончаемой чередой поднимались на берег; сгорбившись, согнувшись, тащили на себе груз. По улице тянулись вереницы ломовых лошадей. У них, как в сказке, из раздутых ноздрей валил нар. Уже смеркалось. Какой-то человек нес на плече легкую лестницу, приставил ее к фонарному столбу, поднялся на несколько перекладин, зажег в фонаре керосиновую лампу и пошел дальше.
Мы подошли к высоченному дому. Он был такой высокий, что я не сумел сосчитать — сколько же у него этажей?
Мы вошли во двор, узкий как колодец, в который смотрели тускло-серые окна. Наверху был виден квадратный кусок неба. По темной скользкой лестнице, воняющей горелым салом, мы начали взбираться вверх. Поднимались долго, даже остановились передохнуть. Навстречу спускалась шумная компания — две девицы в шляпках с белыми перьями и с папиросами и двое усатых мужчин в модных пальто, с тросточками.
— Вот мы и дома, — сказала мама виноватым голосом, останавливаясь перед обшарпанной дверью.
«Как дома?» — удивился я. Мать открыла дверь, мы вошли в темную прихожую. На стене чуть светилась керосиновая лампочка; длинный коридор, по сторонам одинаковые двери, где-то играет гармонь, кто-то поет, слышится женский смех. Воздух тяжелый, не продохнуть…
Привела меня мама в узкую, темную комнату. В углу перед иконой светилась желтой точкой лампадка, за окном тускло мерцали отблески вечернего света. Мать чиркнула спичкой, зажгла лампу. Я огляделся. Стол, покрытый клеенкой, вместо стульев деревянные квадратные табуретки, узкая железная кровать, в углу швейная машинка. «Зингер», заваленная кусками разноцветной материи. И пузатый, полукруглый комод. Наш комод, из Лигова. Тот, что стоял в спальне. А на комоде выстроилось собрание сочинений Жюль Верна. Увидя мою радость, повеселела и мать. Она разожгла керосинку, поставила сковородку, появился горшок с тестом — он стоял закутанный в одеяло, — и в комнате запахло знаменитыми мамиными пирожками с брусничным вареньем.
В дверь постучали, в комнату вошла женщина. У нее были пышные белокурые волосы, белая кофточка с короткими рукавами и широко открытым воротом.
— А-а! Женя… — обрадовалась мама.
Мне показалось, что Женя вся светится — голубыми глазами, белыми зубами, ярко-красными губами, все ее лицо источало сияние. Но толком ее разглядеть я не успел.
— Ну-ка, где он? — подбежала она ко мне. — Покажите-ка его. — Она схватила меня за плечи, подтолкнула к лампе, повернула к свету. — Ничего, симпатичный… — И прижала меня к себе.
Я уткнулся носом в ее грудь, сильные руки сжимали мою голову. Пахло резкими духами, немножко потом и еще чем-то непонятным. Я рванулся, отскочил в сторону, взъерошенный, ошалелый от непривычного, неожиданного прикосновения к женскому телу, готовый защищаться от нового нападения. Но Женя уже разговаривала с мамой и на меня внимания не обращала.
Поспели пирожки, и мы втроем уселись пить чай. Женя стала рассказывать подробности — как на шестом этаже полиция ловила шайку воров. У воров оказались револьверы, они застрелили одного полицейского, а те — двух воров.
— Крови, крови! — рассказывала Женя. — Пока дворники тащили их вниз по лестнице, все ступеньки сверху донизу…
— Гос-споди!.. — крестилась на икону мама.
— Остальных воров фараоны избили, связали и на ломовике в участок свезли. А на прошлой неделе… Слыхали?
— Нет, нет, — со страхом отвечала мама.
