Я повернулся к классу. Мальчики сидели в четыре ряда, по два на парте. Еще никогда со мной такого не было, чтоб я стоял один, а на меня вот так разом молча, с любопытством смотрели десятки глаз. Я стоял и молчал.
— Это твой класс, второй подготовительный, в котором ты будешь учиться, — проговорила женщина. — Ты не забыл, как тебя зовут?
Я хрипло произнес и имя и фамилию.
— Вот так, — сказала женщина. — А я твоя классная воспитательница — Фелицата Андреевна. Запомнишь?
Я кивнул головой. Меня посадили за парту. Урок продолжался.
Громкий звонок, пронзительный, звонивший без перерыва, возвестил об окончании уроков. В лиговской школе старик сторож ходил по коридору и махал медным колокольчиком на деревянной ручке. Здесь звонок электрический. Вместе со звонком появился Афанасьич, построил класс парами и повел по коридорам. За окнами стояла уже вечерняя мгла, а здесь было светло, везде горели электрические лампочки — в коридорах и на лестничных площадках. Я к ним еще не привык и смотрел на них с интересом.
Все так же парами мы спустились по лестницам в подвальный этаж и, судя по запаху, попали в столовую. Она была не меньше, чем актовый зал. Рядами стояли столы с деревянными скамейками. Каждый класс подходил к своему столу, пары делились, обходя стол, и каждый останавливался у своего прибора. Через несколько минут столовая была полна, все столы заняты. Раздался резкий голос:
— На молитву!
Все повернулись лицом в угол, где горела большая розовая лампада, подвешенная на золотых цепях. Она тускло освещала серебряный оклад большой иконы. Звонкий мальчишеский голос прочитал молитву.
— Садись! — послышался тот же резкий голос.
Начался ужин.
В конце вечера Афанасьич привел наш класс в спальню. Мальчишки разбежались по своим кроватям. Афанасьич показал мне мою. В тумбочке уже лежали купленная матерью днем зубная щетка, круглая коробка зубного порошка, кусок туалетного мыла. Я устал, едва держался на ногах, кружилась голова, все кругом казалось нереальным — электрический свет, крики, визг, возня мальчишек, толчки в спину. «Эй! Новичок!» — кричал какой-нибудь сорванец, пробегая мимо и треская меня по спине, а то и по затылку.
— Тихо! По местам! — крикнул Афанасьич, и все стихло. Все быстро пырнули под одеяла.
В дортуар, как называли спальню, вошла Фелицата Андреевна. Афанасьич вытянулся перед ней по всем правилам. Она бесшумно прошла по середине, приговаривая: «Спать… спать…» Подошла к моей кровати, погладила меня по жесткой стриженой голове. У меня тоскливо сжалось сердце. Я испуганно спохватился, что не помню, где и когда мы расстались с матерью? Куда она ушла? Увижу ли я ее? Вернется ли она ко мне? Помню, как ехали на конке, как подошли к красивым воротам, как величественно кивнул бородой красивый швейцар… И матери не стало.
— Спи, — тихо сказала Фелицата Андреевна и пошла дальше.
У меня навернулись слезы. Я чуть не заревел. Лучше бы она не трогала меня рукой. Я стиснул зубы и сдержал рвущийся из горла всхлип. Вспомнил рыжего гужбана, который увез из нашей гостиной мебель. «Не реви, — сказал он матери. — Что толку? От слез тело слабеет…» Потом уже я узнал, как я попал сюда.
Владелец «Торгового дома Кузнецов и сын», купец первой гильдии, не забыл, что служащий его фирмы на передовых позициях защищает веру, царя и отечество, а вместе с тем и его «Торговый дом». За это купец где-то перед кем-то похлопотал — и меня приняли на казенный счет в интернат мужской торговой школы.
Первая удача пришла ко мне на уроке пения. Класс стоит полукругом у рояля. Учитель пения, рослый, плечистый господин с длинными черно-синими волосами, буйной россыпью зачесанными назад, аккомпанирует. Говорят, что волосами он похож на какого-то знаменитого композитора, отсюда и кличка — Страус. Мы все время фальшивим, поем еще без нот, на слух. Страус вскакивает и кричит:
— Врете! — и выстукивает на клавишах правильную ноту. — Вот! Вот! Вот как надо! Снова!.. — Он вскидывает над головой руки, из рукавов выскакивают жесткие белоснежные манжеты, в руке мелькает камертон. — Три… четыре!
У него есть любимчики, те, у кого хороший слух и голос. Не много, из всего класса человека четыре. Иногда он такого любимчика вызывает к роялю, и тот поет. Всем в пример.
— Вот как надо… Слышите?.. — Страус, прикрыв глаза, слушает пение. — Запомнить! Начали! — Он берет нужный аккорд и встряхивает волосами.
Я попал в любимчики. У меня оказался слух и голос. Один раз, вызванный к роялю, пропел какую-то длинную музыкальную фразу:
Мы разучивали хор из оперы «Аскольдова могила». За слух и голос меня перевели в церковный хор. По утрам за завтраком всем давали молоко, наполовину разбавленное кипятком, а нам, хористам, жиденький кофе и сырое яйцо — для голоса. Это была улыбка судьбы — петь в церковном хоре.
