— На прошлой неделе утром во дворе голый мужик замерз. В одних кальсонах. Пьяный. Проститутки какие-то напоили, обобрали и вытолкнули.
Следующий день, воскресенье, я просидел дома за Жюль Верном. Увлекся, да и идти было некуда. Мама стучала на швейной машинке. Ей давали работу в каком-то магазине, который торговал готовой детской одеждой.
Под вечер, выйдя в коридор, я столкнулся с каким-то мальчишкой. Ростом чуть повыше меня, в черной косоворотке, ворот нараспашку. Он мчался и чуть не сшиб меня с ног.
— Ты откуда? — спросил он меня. Увидя, что я взялся за дверь в свою комнату, проговорил: — А-а! Вот ты чей. А я Володька… Еще увидимся! — крикнул он и побежал дальше.
В понедельник мама разбудила меня рано утром, и мы отправились по темной, холодной Лиговке на конку.
— Учись ты, христа ради, — твердила она дорогой. — Учись, старших слушайся… Ну, не дай бог тебя исключат… Ну что тебе нужно? Поят-кормят, обувают-одевают…
Уговоры матери не помогали, учился я плохо. Особенно по арифметике. Таблицу умножения и четыре действия я постиг еще в Лигове, а здесь как заколодило. Пугал меня учитель, коренастый, широкоплечий, с длинной узкой бородой. В класс он влетал на полном ходу, издавая громкий звук «п-ф-ф-ф… п-ф-ф-ф…». Между собой мы его звали Паровоз. Вскочив на кафедру, делал «п-ф-ф-ф» еще раз, длинно продолжительно, как бы выпуская остатки пара, и быстро, проницательно оглядывал класс. Я цепенел, пригнув голову, исподлобья следил за ним — вызовет или нет? Я никак не мог понять — зачем нужны были эти бассейны, в которые вливалась и откуда выливалась вода. Кто такой этот «Некто», который покупает и продает сукно, да еще разного цвета — то красное, то черное? Зачем эти поезда, мчащиеся друг другу навстречу с, разной скоростью? Что ж из того, что у них разная скорость: когда надо, тогда и придут. Ведь есть же расписание! Даже у отца оно было всегда в кармане. А тут еще и друг другу навстречу. Можно и столкнуться. Столкнулись же прошлый год на станции Стрельна…
Моими врагами были и слова на букву «ять». Поело ужина, на вечерних уроках мы всем классом кричали, повторяя за Фелей: гнезды, звезды, седлы… брел, цвел, приобрел…
Зубрили, но и здесь мне не везло: не запоминалось. И какое слово через что писать, я не знал. Смущала мысль — не все ли равно через что? И все же продолжал твердить:
На уроки к нам приходила высокая седая женщина. На груди она носила маленькие круглые часики на золотой цепочке. Войдет в класс, откроет крышку и посмотрит на время. Поглядывала на них и в конце урока. Рассказывала о русских писателях, читала книжки, декламировала стихотворения. И почти все по памяти. Ходит по классу и говорит, говорит, как поет. Я таращил глаза. Как можно все это запомнить? Проклятую букву «ять» зубрим — не запомнить, а она как начнет: «За горами, за долами, за далекими морями, против неба, на земле, жил старик в одном селе», — так до конца и в книжку не заглянет.
— Кто расскажет, о чем стихотворение? — спрашивала она.
Взлетали руки. Желающих рассказать оказывалось много. Не поднималась только одна рука — моя. Рассказывать я не умел. Читает учительница о родном крае, а мне видится Красносельское шоссе да поляна, на которой мы мячик гоняли, стаи ворон над лесом… О лошадях в степи — и мне видится кузница; про соловья… С дедом мы как-то ходили на речку Лиговку, где цвела черемуха, слушали соловья. Соловьев нет, дед тоже куда-то пропал… У мамы спросил — она только сморщилась и рукой махнула.
Учительница назвала мою фамилию. Я встал — растерянный, смущенный.
— Понравилось стихотворение? О чем оно?
И вдруг, неожиданно для себя, я произнес его от начала до конца:
— Что такое? — удивилась учительница. — Ничего не пойму… Ты учил это стихотворение? Раньше? Наизусть?
— Нет, — сказал я. И действительно, я его никогда раньше не слышал.
— Посмотри мне в глаза. Я посмотрел.
— Проверим, — сказала она и положила передо мной книгу. — Читай.
Я прочитал.
— Запомнил? Говори.
— «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» — забубнил я скороговоркой, не переводя дыхания.
— Хватит, хватит! — замахала руками учительница.
Остановился я нехотя. Хотелось договорить до самого страшного, как «в распухнувшее тело раки черные впились».
У меня обнаружилась неплохая память на стихотворения.
Получалось у меня и с воинскими занятиями. Не хуже других я колол штыком, бил прикладом, закрывался от кавалерии. Афанасьич с довольным видом приговаривал:
— Так, так!..
