Тяжелая винтовка поначалу слушалась меня плохо, теперь она ходила в моих руках легко и быстро, и Афанасьич явно выказывал ко мне свое благоволение.
Но это было слабое утешение. Солдатские дети! Мы были как бы сортом ниже других, и те смотрели на нас чуть свысока, жалея, как нищего, заглянувшего в дверь с черного хода, с протянутой рукой за подаянием. На переменах, во дворе, в столовой, а то и за общей молитвой отвешивали нам подзатыльники, исподтишка поддавая ногой под зад или делая неожиданную подножку. Любил этим позабавиться красивый, с темным румянцем Миша Каланчев, любимец учителей и воспитателей. Даст затрещину — и мимо как ни в чем не бывало, а кругом смех. Так и ждут, когда Миша что-нибудь подстроит народ посмешить. Нас, солдатских детей, в классе только трое. Постоять друг за друга не догадывались, терпели молча. Жаловаться нельзя, хуже будет, да и что втроем против всего класса сделаешь?
Однажды во дворе Миша ловко сбил меня подножкой. Я ткнулся в мокрый грязный снег. Встал, отряхнулся — рука ободрана, больно коленку; кругом смеются, пальцами показывают; Миша идет, руки в карманах, как ни в чем не бывало. Хотел броситься за ним, дать пинка, да… побоялся. Мишина мама — не просто мама, а владелица гвоздильного завода, который выполнял военный заказ. Делал для фронта подковные гвозди. Без них кавалерия обезножеет. Мишина мама ходит в мехах, и швейцар снимает перед ней свою золотую фуражку.
Отошел я в сторонку, навстречу Афанасьич. Смотрит злыми глазами.
— Иди почистись! На кого похож? Да умойся!
Почистился, моюсь в умывальнике, он и туда за мной. Оглянулся на дверь и вполголоса, скороговоркой, да так сердито, заговорил:
— Ты кто? Парень или баба? Зачем терпишь? А ты ему под микитки. Чего боишься? Рожу не бей, на роже следы будут. А ты под дыхало… Небось! Больше не полезет. Ишь разгулялась гильдия! Чего глаза-то на меня таращишь?
Как же мне было не таращиться на Афанасьича? Чтоб этот грубый, крикливый старик да вдруг встал на мою сторону? А когда он меня еще и по плечу дружески похлопал, я и совсем раскис.
— Афанасьич! Боюсь я… Выгонят. Куда мама со мной денется?
— Небось! Не выгонят. Только ты, слышь, про меня ни гугу. Никому!
Жить после этого стало легче, и смотреть вокруг стал смелее. Окрылил меня старый унтер. Оказалось, что я не один в этой огромной толпе одинаково одетых, одинаково стриженных мальчишек и недоступных, неразговорчивых взрослых в зеленых мундирах с бронзовыми пуговицами. Есть и еще кто-то, кто за меня…
Прозвучал очередной звонок, кончился урок, все кинулись в коридор на переменку, и вдруг передо мной с криком: «Руки вверх! Стон!» — встал Миша. На левой руке у него между большим и указательным пальцами была натянута тонкая резинка, а на ней — туго свернутый жгут бумаги, обмакнутый в чернила. Я остановился. Прищурив левый глаз, чуть прикусив губу и оскалив белые зубы, Миша целится мне в лоб. Целился не спеша, наслаждаясь моей растерянностью, моим испугом. Стрельнул — но я успел увернуться, и заряд пролетел мимо.
— Стой! — потребовал Миша, торопливо заряжая рогатку вторым зарядом.
Ждать я не стал и со всей силой ударил его в живот. Миша согнулся пополам, побледнел, глаза закатились, он присел на корточки и упал боком на пол, прижав колени к животу. Все замерли, но смотрели с любопытством.
— Ка-а-ак ты его! — удивленно сказал какой-то мальчишка. Я никого и ничего не видел, смотрел только на Мишу — не помер бы. Но он уже очухался — согнувшись в три погибели, держась за «поддыхало», встал с пола и сел на парту.
— Слушай, слушай! — нетерпеливо тряс меня за рукав другой. — Как это ты его? Кулаком? Или еще чем?
Посидев на парте, Миша, ни на кого не взглянув, вышел из класса. Все столпились вокруг меня.
— Здорово! Одним ударом! — слышались возгласы. Тут же давались и ответы: — Очень просто! Английский бокс. А что? Ты бокс знаешь? Ребята! Он бокс знает!..
На следующем уроке все сидели чинно, благопристойно, будто ничего не случилось. Миша жаловаться не ходил. И я радовался — сошло, ругать не будут.
Вошла Феля. Поднялась на кафедру и, посмотрев через наши головы, испуганно спросила:
— Что такое?
На чистой белой стене чернела большая клякса с брызгами во все стороны.
— Кто это сделал?
Все смотрели на запачканную стенку и молчали. И вдруг один за другим стали отворачиваться: кто потупив глаза, кто торопливо-испуганно, кто с таким видом, будто хотел крикнуть: «А я знаю!»
— Кто запачкал стенку? — повысила голос Феля.
Класс молчал.
— Встать! — приказала Феля. — Покажите руки.
Мы встали, вытянули руки. Так она по утрам проверяла «японский траур» под ногтями.
— К доске, — сказала она одному, у которого пальцы были в чернилах. — К доске, — сказала она еще одному. — К доске, — сказала она Мише. Нашелся и четвертый, со свежими следами чернил.
Четверо выстроились у классной доски.
— Кто? — коротко спросила Феля.
Трое невольно взглянули на Мишу.
— Так кто же? — спросила Фелицата, подходя к Мише.
— Я нечаянно, — Миша переступил с ноги на ногу и смотрел куда-то в сторону.
