— Почему же не признался сразу? Струсил? Хорошо. Садитесь. Начнем урок.
После звонка Феля увела Мишу с собой. А через несколько минут, еще шла перемена, Афанасьич поймал меня за рукав.
— К директору. — Я присел от страха, взглянул ему в глаза, он подмигнул: — Небось! — и втолкнул меня в полутемный директорский кабинет с тяжелыми портьерами и золочеными рамами портретов. Перед директорским столом, опустив голову, руки по швам, стоял Миша. Рядом на стуле сидела Феля.
Я тоже вытянулся, как учил Афанасьич.
— Фамилия? — спросил директор. Я назвался.
— За что ты ударил своего товарища? — спросил директор, благообразный старик с бородкой и усами. — Нехорошо. Драться нехорошо. Вот так… Михаил во всем честно признался, Фелицата Андреевна его прощает, и вам следует примириться. Протяните друг другу руки.
Миша охотно протянул руку. Я протянул свою как-то бездумно, подавленный величием директорского кабинета. Миша даже улыбнулся. Криво, нехотя, но улыбнулся. Из кабинета вышли вместе, но, едва за нами захлопнулась дверь, Миша гордо вскинул голову и, не сказав больше ни слова, повернулся ко мне спиной и ушел.
На вечернем уроке Феля говорила о дружбе, товариществе, уважении. Ее большие грустные глаза были еще грустнее.
— Нехорошо драться, уважайте друг друга. Солдатских детей надо жалеть. Их отцы мерзнут в окопах, защищают нас с вами. Нельзя поднимать руку на своего, ближнего. Нужно молиться богу о ниспослании победы русскому православному воинству. — Вздохнув, добавила: — Перед богом все равны. И бедные и богатые.
Не знаю, что подействовало — ее призывы или мой удачный удар, но подзатыльников и подножек солдатским детям стало заметно меньше.
Наступил канун рождества. Нас распускали по домам на три дня. На этот раз Феля меня не ругала, даже погладила по голове и похвалила за хорошую память на стихи — я отлично выучил наизусть «Бородино».
Мать была счастлива, я от радости просто задыхался.
— Да что с тобой? — спросила мать, когда мы вышли на улицу.
— Ничего! Хочу домой скорее…
Мы забрались на конку и отправились на Лиговку. На империале тянуло морозным ветерком, мать пыталась закутать меня в башлык, но я не давался. Башлык мешал смотреть по сторонам, вперед, назад, да и на коночного кучера тоже. В огромном тулупе с поднятым воротником, в треухе, рукавицах, потряхивая вожжами, он громко чмокал на лошадей, звонил в колокол, предупреждая пешеходов о своем приближении. Конку тащили две лошади, красивые, сытые, серые в яблоках. Они бежали трусцой; и конка катилась, обгоняя пешеходов. На Обводном лошадей у конки меняли. Серых в яблоках — пар от них на морозном воздухе валил столбом — отпрягли и повели на отдых, на водопой, на кормежку. Взамен уже ждала пара каурых. Конка брякнула колокольчиком и покатила дальше, а мы сошли.
Лестница по сравнению с первым разом приятной не показалась, но и прежнего страха не вызывала. Время не только лечит, еще и учит. После Лигова, после деревенского простора, голубого неба, солнечного света, после соснового леса, речки, самодельных удочек с поплавками из пробок, после босоногой свободы, домашнего тепла и уюта труден был внезапный переход к тискам казарменной жизни интерната, к непривычной одежде, ходьбе строем по темным коридорам и гулким лестницам. Пить, есть, молиться богу, по команде ходить в уборную, полную крикливых озорных мальчишек — все по часам, по минутам. Раз-два! Раз-два!.. Получать затрещины и подножки, быть посмешищем на уроках арифметики… Тоска по отцу — где он? Жив ли? Неделями не видеть матери… Но все проходит. Действие внезапности не вечно. Сила привычки — великая сила. Помогла и драка с Мишей. Открыла истину — кое-что и от самого тебя зависит. Удар за удар.
В нашей комнате меня ждал сюрприз: в углу, у окна, стояла елка, маленькая, пушистая, со стеклянной звездой на маковке, вся в разноцветных игрушках, в разноцветных свечечках.
— Ну как? Нравится? — Мама улыбалась.
Все было почти так, как когда-то дома. Только без отца. Не было от него и писем. Дома во время рождественской елки шумели гости, на столе полно вкусной еды. Вспомнилась домашняя ветчина с зеленым горошком.
Пришла Женя и как бы еще больше украсила елку. Я не сводил глаз с ее лица. Какая она была красивая!
— Что ты на нее глаза пялишь? — шепнула мама. — Неприлично.
Я смущенно промолчал, поерзал на стуле, но не смотреть на нее не мог. Женя на меня внимания не обращала. Даже на мое вежливое «здравствуйте!» только кивнула головой. А я сделал все так, как учила Феля. Выпрямил спину, руки прижал к бокам, шаркнул ногой и поклонился головой, не сгибая спины.
Женя, сверкая большими глазами, рассказывала о какой-то драке. Разбили голову, выбили зубы, высадили в окнах все стекла. Дворники не справились, побежали в полицейский участок. Околоточный сказал: «Разбирайтесь сами. Напустили в дом всякой шпаны — воров, проституток, а теперь жалуетесь?»
Мать вполголоса, точно чего-то стесняясь, спросила:
— А наши-то… соседки. Тоже зарегистрированы?
— Тоже, — ответила Женя. — С желтыми билетами. Да наши-то тихие, скромные. Нескандальные.
