Зарегистрированные с «желтыми билетами» были наши соседки по коридору — Нюська и Люська: «шлюхи», «панельные».
Постучали в дверь. Вошла тетя Аня. Как оказалось, мать того лобастого мальчишки, с которым, как я думал, мне предстояло дружить или драться.
— Ну вот, все в сборе! — обрадовалась мама. — Садитесь чай пить.
Чай тетя Аня пила с блюдечка, вприкуску, раскусывая пирожки сразу на две половинки и почему-то заглядывая в ту, которая оставалась у нее в руке. Пирожки она похвалила, сказала, что с брусникой очень любит. Выпив первую чашку, стала рассказывать, что случилось у них на «Треугольнике». Она работает в галошном цехе, галоши клеит. На деревянную колодку намазывают сырую резину, а сырую резину размачивают в бензине. А третьего дня весь галошный цех отравился. Работают там почти одни молодые девки, умом неопытные, мастеров боятся, как бы те их за ворота не выгнали, слова сказать не смеют, ну и дышат этим бензином молча. Надышались — да все как одна и повалились. В каретах «скорой помощи» по больницам развозили.
Сама-то тетя Аня вовремя расчувствовала, к чему идет, были уже случаи. Как только запершило в груди, она и крикнула:
— Девки! Кончай работу… Беги на улицу!
Да и выскочила из цеха. За ней еще две, которые посмелее, а остальные мастера побоялись, вот и отравились.
После рассказа поохали, поахали, еще чаю выпили. Женя сказала, что ей пора, как бы не опоздать.
— Хочешь пойти в кинематограф? — спросила она у меня.
В кинематограф? Конечно хочу, только где деньги взять? Я посмотрел на мать. Мать заулыбалась:
— Хочет, хочет, сведи его!
— Собирайся, — сказала Женя, вставая из-за стола. — Спасибо за чай. Картина — смеху не оберешься, с Глупышкиным.
В коридоре стоял мальчишка, тот самый, лобастый, привалившись к стене, нога на ногу, руки в карманах.
— Володька! — окликнула его Женя. — В кинематограф пойдешь?
— Пойду, если возьмете, — ответил Володька, не меняя позы. — Этот тоже идет? — кивнул он на меня.
Мы мигом сбежали с лестницы, выскочили на улицу.
Дорогу мы перебежали перед самой конкой. Володя кинулся под самые ноги лошадей, я — за ним, чтоб не отстать, не потеряться, а главное — не показаться трусом. Кучер даже в колокол зазвонил на всю улицу.
Женя смело вошла в широкие двери кинематографа и скрылась где-то среди публики.
— Сейчас придет, — сказал Володька. — Позырит, нет ли близко хозяина, чтоб не засыпаться.
Я смотрел на Володьку с интересом. О чем он говорит, я скорее догадывался, чем понимал.
Выглянула Женя, поманила рукой. Мы прошмыгнули мимо билетерши, которая сделала вид, что нас не заметила. В фойе было светло, много народа, по стенкам висели клетки, в которых прыгали птички, бегали зверушки. Так вот почему этот кинематограф «Зверинцем» назван! Самый настоящий зоосад.
— Лисица, — пояснил Володька. — А это барсук. У батьки кисточка для бритья из барсучьей шерсти. А вот… — потащил Володька меня за руку. — Смотри: белка в колесе. Во, здорово! Хвост-то у нее… трубой! — Показал мне Володька и обезьянку в красной жилетке и желто-зеленого попугая. Попугай качался на жердочке и кричал: «Ко, ко, ко… Жрать хочу, жрать хочу!»
— Ишь ты! — веселились зрители. — Проголодался! А выпить не хочешь?
Зазвонил звонок, распахнулись затрепанные бархатные портьеры — и народ ринулся в зал. Скорей, скорей!.. Занять хорошее место. Потух свет, и картина началась. Кто-то громко заиграл на пианино. На экране метался жалкий человечек. Его били, колотили, он спотыкался, падал, убегал, его догоняли, опять били, залепили лицо тортом. Все это шло под веселую музыку пианино.
— Глупышкин! Глупышкин! — кричали зрители и хлопали в ладоши.
Смешно было только вначале. Потом стало скучно — все одно и то же… Картина кончилась, зажегся свет, раскрылись боковые двери, и зрители плотной толпой вывалились в какой-то узкий темный двор. Под ногами кучи снега, скользко.
— А Женя? — спросил я Володьку. — Где она?
— Как где? — удивился тот. — Она же таперша. Под картину играет.
Женя? Когда во время-сеанса пианино замолкало хотя бы на минуту, в зале раздавался топот ног.
— Музыку-у-у! — кричали возмущенно зрители.
Так это они кричали на Женю? Таперша. Мне это слово не понравилось. Оно казалось неприличным. Не шло к ней это слово.
— Она молодец, — высказался Володька. — Лучше тапершей, чем проституткой по панели шляться. Она ведь не здешняя, из-под Польши. Ее немецкий офицер изнасиловать хотел. А она его ножом! Во, какая! Наши фрайеры ее не трогают. Уважают.
Слушал я Володьку, вытаращив глаза.
— Пошли хозяйскую горку ломать? — предложил Володька.
Мне было все равно, что ломать. Горку так горку.
— Пошли, — согласился я.
На Лиговке тускло светили керосиновые фонари — желтые туманности на невидимом столбе. На Обводном канале темь стояла кромешная, светились только окна в жилых домах. Страшновато было в темноте на берегу канала. Где-то внизу плескалась незамерзшая вода, протяжно поскрипывали деревянные баржи с дровами. И они зябко жались к крутому берегу. Но Володька шел уверенно.
Впереди послышался стук, треск дерева. Володька прислушался.
