— …Солдатское пособие! — вздыхала она. — Где уж тут! Без подспорья не проживешь. Хорошо вот, «Детские моды». Да и там даром не платят. Чуть шов покривишь, петлю неровно обмечешь — придираются. Мастерица там собака. «Вас, говорит, много. Вон за дверями стоят, просятся». Не дай бог в срок не сдашь! А все дорожает. Что ни день — все дороже. То на копейку, а то и на две. А где их взять, эти копейки?
Так и сливались они, мамино ворчанье и стук швейной машинки…
Прошла зима, война продолжалась. По-прежнему два раза в день, утром и вечером, мы выстраивались в актовом зале на молитву, и все шесть классов хором просили у бога ниспослать нашему государю-императору и его православному воинству победу над врагом.
По-прежнему шли воинские занятия. Появился пожилой офицер с лиловым шрамом на лбу. Шрам начинался у правой брови и шел наискосок за левое ухо. У офицера был беленький эмалевый крестик и короткий стек — на одном конце костяная ручка, на другом ременная петелька. Он отобрал лучших в образцовый взвод по фехтованию с ружьем. Попал и я.
— Пуля дура — штык молодец! — заявил офицер и гонял наш взвод, обучая штыковому бою, до пота, до потемнения в глазах. Мы бегали, прыгали, ползали, кололи чучело, сшибали прикладом тряпичные мячи, поставленные на стойки. Он вооружил нас малыми саперными лопатками и учил защищаться этой лопаткой против винтовки со штыком. Это было здорово — отбить коротенькой лопаткой штыковой удар. Азарт! Злость! Ходили в синяках, шишках, двое с рассеченными лбами — как доказательство боеспособности «малой лопаты».
К спортивному интересу, охватившему фехтовальщиков, прибавились материальные блага. Образцовый взвод перевели на усиленное питание, кормили за отдельным столом, и не только по воскресеньям, как церковных певчих, а каждый день. Сырое яйцо и жидкий кофе бледнели по сравнению с нашей «шамовкой». Перед занятиями, выстроив нас в две шеренги, подравняв «в грудь четвертого человека», подправив фуражки, поворот головы и скомандовав «вольна-а!», офицер шутливо спрашивал:
— Как кормят? Хорошо? Сытно?
— Так точно, господин штабс-капитан! — дружно, заученно, в один голос отвечал взвод.
— Все съедаете? Или остатки бывают?
— Так точно, господин штабс-капитан, бывают.
— Как?! — удивлялся штабс-капитан. — Остатки? Куда же вы их деваете?
— Доедаем, господин штабс-капитан.
Потом я узнал, что то был расхожий солдатский анекдот про глупого генерала.
Фелицата объявила о подготовке к литературному концерту — мелодекламация в лицах. Тема — «Евгений Онегин». «Кто лучше будет декламировать, тот и выступит в концерте».
Были к этому концерту и равнодушные. Зубрить стишки? Аа-а-а… Но кто загорелся — горел пылко, жарко. Разучивали кто что: кто за Онегина, кто за Ленского, кто «от автора». Меня увлекли строчки:
Зубрили вслух и про себя, «ставили голос», в ход пошли зеркала — изучали мимику, нашлись режиссеры.
— Не так! — кричал один на другого писклявым голосом. — Вот как! Смотри!..
Поздним вечером в дортуаре, когда Афанасьич, уложив своих воспитанников, уходил покурить перед сном с дружками-дядьками, кто-нибудь сбрасывал с себя одеяло и при мертвенном свете синей лампочки, горевшей под потолком, стоя в кровати, кричал:
— …Скажи, которая Татьяна?
Тут же взвивалось еще одно одеяло, вскакивала еще одна фигура, синяя как привидение:
— …Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна…
— Неужто ты влюблен в меньшую? — следовал вопрос.
— А что?
— Я выбрал бы другую…
Мимика, жесты, завыванье, декламаторы сменяли один другого, старались хоть в чем-то, как-то перещеголять друг друга. Кто лучше?
Серый высокий забор отгораживал наш двор от солнечного мира. По краям двора, ближе к забору, зеленела трава, еще не вытоптанная нашими сапогами, вплотную к заборным доскам прижимались густые кусты сирени. Сирень цвела во всю силу. Рвать ее запрещали. Берегли к предстоящим торжествам — выпускному дню. А когда день этот настал, дядьки вооружились лестницами, ножами, садовыми ножницами — и через час кусты стояли голые, как новобранцы, стриженные «под ноль». Пахучие красивые ветки охапками складывали в бельевые корзины и уносили для украшения актового зала, на бутоньерки и букеты для дам.
К этому дню готовились давно, и вот он наступил. С утра все парадные помещения нашей Торговой школы наполнились нарядными гостями: мужчины в черном, с крахмальной грудью, женщины в кружевах, на пышных прическах большие шляпы в цветах и лентах, военные в мундирах с крестами и звездами.
В классах наступила тишина. Начались экзамены.
Участников литературного концерта и «образцового взвода» от экзаменов освободили. Мы предназначались для парадной части — блеснуть своим искусством перед начальством и высокопоставленными гостями. В следующие классы нас переводили за фехтование и мелодекламацию.
