И вот этот торжественный, тревожный и утомительный день прошел. Все кончилось. Экзамены позади. Физики и математики, географы и словесники блеснули знаниями. Отфехтовал деревянными винтовками «образцовый взвод» и, взяв ружья на руку по команде «р-равнение на-пр-ра-во», с треском печатая ногу, прошел парадным шагом. Впереди офицер с поднятой ввысь настоящей шашкой. Любители изящной словесности остались довольны литературным концертом. Дамы в белых по локоть лайковых перчатках наградили участников снисходительными аплодисментами.
К вечеру все так устали, что едва добрались до кроватей. Феля даже похудела, и в ее черных глазах прибавилось скорби. Афанасьичу загонять мальчишек под одеяло не пришлось. Класс повалился как один. И все затихло. Но не это было главное. Главное было впереди. Проваливаясь в сон, я все же успел подумать: «Завтра придет мама. Завтра домой… на все лето!»
Дом, проигранный в карты каким-то Курочкиным, новый хозяин, Дурдин, владелец пивоваренного завода, к лету достроил, «подвел под крышу». Убрали строительные леса, исчезли каменщики, штукатуры, маляры, носаки[1], и дом открылся во всей своей красоте. Восьмиэтажная громада украсила Лиговскую улицу и невзрачные берега Обводного канала. Для жильцов, тех, кто ютился со двора, а не с парадного фасада, легче не стало. Наша комната стала дороже. Мать даже плакала. А Володькин отец бегал по коридору, размахивая толстой суковатой палкой, с которой ходил всегда. Когда-то на заводе «Сан-Галли» ему прищемило станиной ступню — и пальцев на ноге как не было. Потому и на фронт не взяли.
— Живоглоты! — кричал он. — Ну, погодите! Подавиться бы вам этим рублем!
Все это было ни к чему — ни слезы, ни ругань. До хозяина они не доходили, старшему дворнику, который собирал для хозяина деньги, на слезы и ругань было наплевать. Его дело маленькое: платишь — живи, нечем платить — выкинут вещи на улицу. Каждому понятно. И в нашей комнате по-прежнему с утра до вечера стрекотал «Зингер».
Как мать ни берегла меня от Володьки, ничего из этого не получилось. В комнате навечно не запрешь. Уборная-то общая на весь коридор. И мы с Володькой встречались. Быстро, коротко, на ходу, но встречались.
— Ты чего все дома да дома? — спрашивал Володька.
— Да так, — отвечал я. — Читаю. — Хоть Жюль Верн был давно перечитан, а другого ничего не было.
— Пошли! — звал Володька. — Кокосовые орехи привезли. Может, сопрем немножко.
Кокосовые орехи? Я их видел только на картинках. А тут «сопрем немножко»… Посмотреть бы на них хотя бы издали! И я удрал.
День был солнечный, теплый, мы шли по кромке высокого берега Обводного канала. Зеленела молодая травка, и скользила узенькая тропинка. По булыжной мостовой грохотали коваными колесами телеги ломовиков. Тяжелые, массивные лошади, мотая в шаг головой, стучали о землю широкими лохматыми копытами. За виадуком Виндаво-Рыбинской железной дороги открылись в дыму красные кирпичные трубы электростанции. Черной копотью исходили круглые, как огромные башни, здания газового завода, над берегом Обводного канала протянулись металлические фермы эстакады, она висела над водой, над баржами с каменным углем.
Володька привычно, как по давно знакомой дороге, нырнул куда-то в узкий грязный проход, в дым, грохот лебедок, в огненные вспышки и гул отработанного пара. Шел уверенно. Перелезли через забор, протискались в щель двустворчатых железных ворот, замотанных толстой цепью, вымазали в какой-то копоти руки, рубашку, колени. Я ни на что не обращал внимания, только вперед, не отстать. Пока лезли, карабкались, подкрадывались, мне как-то быстренько, мельком, как бы издали подумалось, что по-Володькиному «спереть» — это украсть. Воровать нехорошо, я это знал еще в Лигове, когда лазали на огороды за клубникой. Но тогда об этом не думалось. Да и сейчас это было смутно, как-то в стороне, в тумане, как бы слышалось издали. Желание увидеть кокосовый орех, схватить в руки, притащить домой, показать матери… Смущало одно — найдем ли мы их здесь? Кокосовый орех — это жаркое солнце, тропики, пальмы, голубой океан. А тут все черное, дымное, грохочущее, вонючее…
Наконец мы юркнули в какую-то калитку и попали на площадку, огороженную забором из свежих, чистых досок. На калитке вывеска, я успел прочитать только крупные буквы: «Мыловаренный завод». У бревенчатого склада стояли ломовые подводы и гужбаны сгружали светлые мешки с иностранными надписями.
— Здесь, — тихо сказал Володька, кивнув на склад.
Действительно, на мешках была нарисована обезьяна с кокосовым орехом в лапах. Мы повертелись около лошадей, одну я даже похлопал по широкому заду. Вспомнилось Лигово, дыханье кузнечных мехов, звон наковальни. Володька уже был в складе и манил меня рукой. Я шагнул в полутемный склад с замирающим сердцем — сейчас увижу горы кокосовых орехов. Володька, присев на корточки, шарил руками по полу, что-то пихал за пазуху.
— Давай скорее! — крикнул он, не оглядываясь.
