Я расстегнул ворот рубашки и тоже стал пихать за пазуху какие-то жирные коричневые корки. «Где же кокосы?..» — оглянулся я по сторонам. Кокосов нигде не было. Только одни светлые мешки с заграничными буквами.
— А вы чего тут пристроились? — загремел над нами голос. — А ну-ка брысь отсюда!
Володька тут же рванул к двери, я за ним, и, подгоняемые хохотом извозчиков, мы выскочили за калитку. Что было у нас за пазухами? Я вытащил одну штуку. Это было похоже на сухарь: с одной стороны темно-оранжевая корка, с другой — толстая белая мякоть. Пахло как-то странно — и хорошо, и плохо, и чем-то знакомым. А вот чем — не вспомнить. Володька откусил кусок и жевал. Но как-то нехотя, без удовольствия. Я тоже откусил… и выплюнул.
— Что это такое? — спросил я у Володьки.
— Как что? Орехи. Кокосовые…
— Какие же это кокосовые? У кокоса прохладное молоко. Питательное ядро… И копра.
— Какая копра?
— Как какая? Из которой канаты вьют.
Володька промолчал. Я покосился на него. Оказывается, он тоже не все знал. Мы шли молча с набитыми пазухами. Выбрасывать было жалко — все же добыча…
Около дома встретили знакомых мальчишек.
— Что у вас? — заинтересовались они.
— Как что? — удивился Володька. — Кокосовые орехи. Питательное ядро.
— Где слямзили? Дайте попробовать…
Мы раздали почти половину запаса, даже девчонкам не пожалели. Все дружно жевали жесткую, пахучую мякоть, делая вид, что вкусно. Остатки потащили домой.
— Мам! Смотри! — Я вытряхнул из-за пазухи на стол невзрачные корки.
— Что это? — привстала из-за швейной машинки мать. — Откуда? Зачем? Грязный, вонючий… Где ты был?
— Кокосовые орехи… — нерешительно сказал я.
На романтику мама не поддалась. Брезгливо понюхала и сказала:
— Мылом каким-то пахнет.
И я вспомнил: действительно, мылом. Туалетным. Кусок с таким запахом она мне купила осенью, когда привела меня в интернат. На завертке зеленая пальма с надписью — «Кокосовое».
— Уж не с Володькой ли ты?.. — высказала она догадку. — Ох, что мне с тобой делать!
С этого дня мы с Володькой стали пропадать на Обводном.
Жизнь на берегах Обводного канала бойкая, живая, разнообразная. Мы облазили оба его берега, побывали там, где он начинается, за Американским мостом, по которому идут поезда Николаевской железной дороги, у мельницы Мордуха, у Александро-Невской лавры. Кончается он где-то далеко, в Екатерингофе, у Морского порта.
На Обводном канале множество деревянных барж с дальних концов России. Плыли по речкам, каналам, озерам, везли в столицу бутовый камень на фундаменты, песок-гравий для бетона-цемента, щебенку, булыжник, гранитный клинкер и сосновый торец для уличных мостовых. Артели крючников перетаскивают все это наверх, из баржи на высокий берег. Что можно — на себе, на широкой, крепкой спине; что не укладывается на сипну — катают в гору на тяжелых тачках. Как ни крепок, ни силен крючник, а и у него от такой работы загривок и шея кровью наливаются. Тачка на одном колесе. Так и смотри, как бы с доски не соскочила, набок не завалилась. Да и народ-то теперь в артелях остался на возрасте. Кто помоложе — на передовых позициях, в окопах.
— Эй, шпанята! — крикнет приказчик на какой-нибудь лесопилке. — Заработать хотите? Вот лопаты, отгребайте опилки. Чисто чтоб было. Да смотри мне, под пилу не попади! Греха не оберешься…
Мы махаем лопатами, пока не станет чисто, за пару гривенников. Или пристроимся в какую-нибудь коптильню, где коптят знаменитую астраханскую селедку-залом, каждая весом фунта в три. Здесь не то, что на лесопилке. Там дух приятный, сосновый, а тут рыбьи отходы. Накопится их за неделю кучи. Гниют, воняют, с души воротит.
— Ну-ка, мальцы, — скажет хозяин, — беритесь за дело, перетаскайте-ка вот это во-он туда, — и покажет пальцем на откос берега. — Да подальше, чтоб не воняло, чтоб городовой не цеплялся. — Чаще убирать хозяину невыгодно. — Ну, ну!.. Не вороти морду-то, — смеется хозяин. — Запах что надо. Многие господа любят. Анчоусный!
Перетаскаем на откос, да еще и по-честному — не валим где попало, а подальше. Опять пятиалтынный на двоих. В придачу хозяин даст по хорошей крупной рыбине.
— Ох и селедочка! — хвастается хозяин. — Спина-то у нее… Широкая, жирная, мяконькая. Что у доброй купчихи.
По свободной воде, между причаленных барок, пробирается баржа. На барже избушка бревенчатая, окошечко с нехитрой резьбой, дымок из трубы. Женщина выскочила, закричала:
— Скоро ль причалите? Обед готов.
