На корме у длинного дощатого руля водолив — баржовый капитан и штурман. Откуда он, из каких краев? Сколько километров прошел на барже по неведомым рекам, каналам, озерам, «на глазок», без компасов и биноклей, сноровкой, своим уменьем? Он покрикивает на багорщиков. Бородатые мужики в домотканых портах, босиком тянут баржу, упираясь в дно легкими, длинными баграми. Баржа прошла под мост и скрылась из виду. За ней длинная тяжелая лодка с острым высоким носом — лодья, как говорят лодочники. На веслах два парня. На рулевом, правиле, седой старик. Увидел на берегу белую церковь — перекрестился, поклон отвесил. Поглядывает на берега — ищет место приткнуться, где бы свободную тумбу причальную найти. В берега врыты большие причальные тумбы — пучок толстых бревен, обтянутых широкими железными ошейниками. Парни выпрыгнули на травку, завели за тумбу канат.
Около такой лодки, полной глиняных горшков, нам пожива. Простоит здесь несколько дней, пока окрестные хозяйки не запасутся горшками вволю. Но вниз, под откос, по узенькой тропинке хозяйки за горшками не пойдут. Горшки придется выносить наверх, на берег, чтобы утром, пораньше, разложить на дерюжке и ждать покупательниц. Вечером, что не продано, — обратно в лодку. Оставить нельзя: украсть не украдут, но поздним вечером найдутся забавники порезвиться с горшками. Бить их легко и просто, ума не надо.
Мы с Володькой подрядились у седого старика таскать горшки туда и обратно. Парни, которые сидели на веслах, нанимались к старику только догрести до города. Обратно старик поедет «железкой». Продаст горшки, лодку тоже — на дрова и поедет в свою губернию налегке, с набитым кошельком.
Каких только горшков мы не перевидали: под кашу и щи, квашня под хлебную опару, крынки под молоко, кувшины под квас и домашнее пиво, лотки и блюда под холодец и отварное мясо, цветочные горшки всех размеров и калибров — от маленьких, под какой-нибудь лепесток, до огромных, хоть пальму сажай. Глина желто-розовая, ровная, гладкая: кажется, тронь ее кончиками пальцев — окажется пушистой, как бархат. Привез старик кое-что и для детской души. Свистульки на разные голоса, петушки, курочки, лебеди, какие-то лесные лешие, шишиги со страшными рожами, кони с буйными гривами и хвостами…
Появлялись покупательницы, и начиналась торговля.
— Ты откель, дед? — спрашивала пожилая тетка, прохаживаясь между разложенным товаром. — Откель горшки-то?
— Горшки знаменитые, — степенно ответил старик. — Из-под Боровичей. На нашей Мсте-реке исстари глины славятся. Вот он!.. — старик поднял над головой сверкнувший на солнце горшок, щелкнул по нему толстым, черным ногтем. — Не горшок, а колокол! Звенит-то!.. — Он прислушался толстым волосатым ухом. — Музыка… На Москву работали, Ивану Грозному поставляли. Выбирайте, бабоньки, — что ни горшок, то один другого лучше. Посуда первый сорт. Лучше не бывает…
Плохо приходилось нам с Володькой в дождливые дни. Сидишь дома, слоняешься по коридору, из комнаты в комнату. Мать за машинкой вздыхает. Что для нее страшнее — она сама еще не разобралась: то ли что мы с Володькой пропадаем с утра до ночи, шляемся бог весть где, являемся усталые, грязные, голодные, где были, что делали — неизвестно, то ли хуже, что сидим дома, слоняемся без дела. Потому что Люська и Нюська днем в любую погоду тоже дома. Спят до полудня, ходят растрепанные, нечесаные, и мы с Володькой от нечего делать забираемся к ним в комнату и режемся с ними в «подкидного дурака». На щелчки по носу. Иногда они заваривают чай, дают нам денег — и мы бежим в булочную за венской сдобой.
В комнате у них круглый стол, над столом висит круглый розовый на бронзовых цепочках фонарь. В середине керосиновая лампа. Две широкие кровати, разгороженные цветистой ширмой. Два комода, на каждом круглое зеркало, коробочки, флакончики и в ряд фарфоровые слоны. По двенадцать штук. Сначала маленький, а потом все выше и выше. Для счастья. На стенках гипсовые кружочки с разноцветными картинками — голубки, ангелочки, розочки. Вот только запах в комнате… похожий на кокосовое мыло.
— Хоть немножко со мной посиди, — говорила мне мать. — Целыми днями не вижу. Что тебе дался этот Володька? Уличный мальчишка… А эти женщины! Что в них хорошего? Ведь они курят!
Я молчал. Володька мне нравился.
Пролезали мы и на завод, где работает Володькин отец.
На Лиговке стояли два особняка, похожие друг на друга. Толстые чистые стекла в окнах блестели, как зеркала, за стеклами — белые шторы. Между особняками высокая чугунная решетка и такие же ворота; за решеткой — густой сад с песчаными дорожками. Над всем этим вывеска: «Акционерное об-во Сан-Галли». Как-то раз я увидел: распахнулись широкие ворота, и на улицу выплыли две белые как лебеди красивые лошади, запряженные в лакированную коляску. Запряжены как-то не по-русски — без дуги, с дышлом. Кучер в золотой ливрее, как швейцар, и кнут смешной — кнутовище длинное, тонкое как хлыстик. Особняки, решетка, сад — это парадная сторона. Не всегда и близко подойдешь, чуть что, сторож кричит:
— Тебе чего, чумазая морда?
