А с задней стороны, невидной, — завод. Туда мы пробирались через узкий переулок и проходной двор. В цехе с закопченными окнами — гул станков, под потолком шелестят трансмиссии, воздух горячий, с каким-то запахом.
— Вон он, отец-то, видишь? — показал мне Володька, пробираясь между станков.
Я ничего не видел, ошеломленный свистом, визгом, громом железа. Рядами стояли станки, над каждым согнулся человек. Над головами кружились, щелкали широкие приводные ремни. На нас никто не обращал внимания, никто не поднял головы от станка: заняты своим делом, некогда смотреть по сторонам. Мы подошли к Володькиному отцу. Он на мгновенье поднял голову, сердито крикнул:
— Вы тут зачем? Чего надо?
Я испугался. Мне было страшно в этом грохочущем цехе. Невольно я вжимал голову в плечи, озираясь по сторонам, спотыкаясь о куски железа, болванки. Это не кузница в Лигове. Но Володькин отец вдруг улыбнулся, весело подмигнул и крикнул:
— Как дела-то? Что новенького? Некогда мне с вами… Дуйте домой, пока мастер не увидел!..
Мать сидит и сидит, сгорбившись над машинкой. Целый день одна. Вечером забежит Женя или тетя Аня, попьют чайку, теперь редко когда с пирожками. Мука подорожала, часто не бывает. Скоро два года, как воина. И ни одного письма от отца.
У матери плохое настроение. Машинка с утра рвет шов. А заказ из тонкого материала, испортишь — не поправишь. К вечеру совсем перестала работать.
Выручил, придя с работы, Володькин отец.
— Здорово, солдатка! Что у тебя случилось? Фабрика остановилась? Сейчас посмотрим.
— Федор Константиныч! Милый! Что делать? С утра мучаюсь, а завтра срок, сдавать надо.
Федор Константиныч сбросил со шкива круглый приводной ремень, положил станочек машины набок и взялся за отвертку с желтой ручкой.
Я уставился на его пальцы. Вот это пальцы!.. Длинные, жесткие, кожа на них шероховатая, пористая, как кора. Будто Федор Константиныч в жизни не мыл их с мылом. Но как ловко, как быстро действовали они маленькой отверточкой. Отвертка была послушна этим корявым пальцам. На вид грубые, негнущиеся, оказались чуткими, подвижными. Вот они легко, точно коснулись кончиком отвертки едва приметного на глаз, крохотного винтика и быстро крутанув отвертку, ввернули винтик по резьбе. Вот опять тем же кончиком нажали на пластинку тугой пружинки, и та, щелкнув, встала на место.
— Теперь посмотрим, что здесь, — приговаривал Федор Константиныч, вынимая шпульку. — Та-ак… Ничего страшного. Ты письма-то получаешь? — спросил он маму. — Интересно бы знать, что там, на фронте, делается. По газетам-то все хорошо. А вот послушаешь, кто там побывал, так вроде бы и не очень. У меня братан Петька тоже на позициях. Где-то в Польше. Он у меня горячий, за словом в карман не полезет. Вот только — уцелеет ли? — Федор Константиныч крутил кончиками пальцев маленькую круглую металлическую шпульку. Шпулька была забита обрывками ниток. Он продул ее, поставил на место. — Да-а… — проговорил он, как бы отвечая на свои мысли. — Нужна нам эта война… — Он запустил машинку, и она застрекотала тихо, ровно, так, как и нужно. — Давай, жми, — сказал он матери. — Ты в марксизме разбираешься? Кто ты есть такая? Владелец орудия производства. Вот из таких, как ты, растет буржуазия. Эх, Петька, братан!.. Он в этом марксизме разбирался. Кружок посещал. А мы тут забастовать хотели… Расценки сбросили. Дескать, война, в пользу родины. Ну, мы на дыбы. Да духу не хватило. Как подогнали к проходной, этих… конных, с белыми султанчиками, так и попятились. — Федор Константиныч горестно вздохнул. — Ну, будьте здоровы, запускай свою фабрику на полный ход.
Мать рассыпалась в благодарностях, долго жала Федору Константинычу руку.
— Да ладно, ладно, — отмахивался тот.
Повеселевшая мама снова сгорбилась над машинкой, и та стрекотала почти до утра, нагоняя упущенное.
Прошло лето. Снова потянулась строгая, размеренная, скучная жизнь в интернате. Величественные учителя в зеленых сюртуках с бронзовыми пуговицами, тихая, ласковая Феля, розовощекий, с седыми бакенбардами Афанасьич.
— Дети! — сказала на вечернем уроке Феля. — Давайте, пока еще не забылось, расскажем друг другу, как мы провели каникулы. Рассказывайте, кто как умеет, стесняться не надо.
Кто жил в деревне, кто на даче, кто у дедушки, кто у бабушки, кто уезжал куда-то далеко, кто жил под самым Петербургом. Ходили в театр, кинематограф, собирали грибы и ягоды, играли в домашних спектаклях, катались на лодках, ездили на пикники.
Лучше всех свои летние каникулы провел Миша. Рассказал он об этом коротко, в нескольких словах.
— На Южном берегу Крыма, в Алуште. У нас там своя вилла. Вот фотографии. — Он бросил на стол Фелицате пачку карточек. — Туда и обратно поездом, в первом классе.
Слушал я, слушал — и растерялся: дачи, дедушки-бабушки, театры, кинематографы, грибы-ягоды… А у меня что? Один раз в кинематограф, да и то зимой, на рождество.
Очередь дошла до Павлушки — тоже из солдатских детей. Павлушка парень тихий, замкнутый, молчун. Говорит он как-то не по-городскому, певуче и протяжно, слова у него смешные, его и прозвали — Деревня.
