Встал он и стоит молчит.
— Ну, что ж ты? — Феля к нему привыкла, знала, что расшевелить его трудно, а нужно. — Где ты жил летом?
— У бабушки.
— У бабушки. А где?
— В Маклаковке.
— Что ты там делал?
— В подпасках ходил.
В классе засмеялись. Кто-то крикнул:
— То-то у нас рогатым скотом пахнет!
— Тихо! — одернула Феля. — Продолжай, Павлуша.
— Что же тут такого? — стеснительно проговорил Павлуша. — Хозяйство-то порушилось. Бабушка одна — ни пахать, ни сеять. Батьку на войну забрили, матка в городе горничной у господина Солодовникова…
Феля помахала рукой — дескать, не надо, не надо об этом. Ты про бабушку.
— Бабушка и говорит — иди в подпаски. Чего же без дела хлеб есть?
«Вот и Павлушке рассказывать нечего, — подумал я. — Все смеются над ним: Деревня, Деревня… Что же мне рассказывать!»
А Феля вызвала меня:
— А ты где лето провел?
Я вдруг сказал:
— На Южном берегу Обводного канала.
— Где?.. — подняла брови Феля. — Что же ты там делал?
Сзади сострили:
— У него собственная вилла.
Мне почему-то вспомнился поход за кокосовыми орехами. Но не рассказывать же о неудаче? И мне представилось, что мы с Володькой тащили не сухую кожуру за пазухой, а держали в руках большие темно-коричневые орехи.
— Мы за кокосами ходили, — сказал я, чувствуя, что мое молчание затягивается.
— За кокосами?.. Ну, ну, рассказывай, — поощрила меня Феля.
— У них в середине живительное, прохладное молоко, — вспомнил я вычитанное из какой-то книги.
— Настоящие? — поинтересовался кто-то. — Где же вы их нашли?
— Настоящие, — подтвердил я. — Мы их слямзили.
— Как это слямзили? — спросила Феля. — Что это такое?
— Сперли! — пояснили на задней парте.
— Еще мы горшки выгружали, — продолжал я, не останавливаясь. — Из-под Боровичей. Там такая глина, такая глина… Ивану Грозному делали. Еще с Люськой и Нюськой в «подкидного» играли. На щелчки по носу. Люська здорово на гитаре играет и поет. Вот… сейчас. — Я морщил лоб, напрягал память, почему-то все ее песни вылетели из головы, и только слово «пикник» звучало в ушах. — Вот! — обрадовался я и пропел:
А припев: «Уж вы дамы, дамы, дамы! Сколько бури, сколько драмы…»
В классе притихли. Фелины глаза стали большими-большими. Я почувствовал общее внимание и торопливо, на одном дыхании, закончил:
— «Сколько в жизни трагических дней из-за вас, стервы разных мастей!»
В классе смеялись. Феля каким-то чужим голосом спросила:
— Кто же это такие, твои знакомые? Эти Люся и Нюся?
— Они зарегистрированные. У них «желтые билеты».
— Что-о-о?! — вскрикнула Феля. — Хватит, хватит, — замахала она на меня руками.
Но я забыл сказать самое главное и крикнул:
— А еще мы с Володькой Распутина видели… Гришку!
— Хватит! — простонала Феля, хлопнув по столу тоненькой ладошкой.
Через несколько дней, среди урока, в класс вошел Афанасьич и, подойдя на цыпочках к учителю, что-то ему шепнул. Тот посмотрел на меня.
— Хорошо, — сказал учитель.
Афанасьич поманил меня пальцем и пошел к двери. Привел он меня к директорскому кабинету. Оттуда вышли мама и Феля. Глаза у мамы заплаканы.
— Что же я могу сделать? — говорила мама. — Живу на то, что зарабатываю швейной машинкой. На солдатское пособие сыт не будешь. Сменить квартиру мне не по средствам. Хорошо… Я не буду брать его домой.
— Зачем же так? — возражала Феля. — Но… но как-то надо его оградить от дурного влияния, от улицы. Да еще в таком районе города. — Феля даже схватилась кончиками пальцев за виски. — Это может сказаться на всем классе. Есть влиятельные родители… Последствия могут быть самые неожиданные. Надеюсь, вы, голубушка, понимаете?
— Я вам не «голубушка», — вдруг возразила мать. — Я не горничная и не кухарка.
Феля вздрогнула, сжала ручки в кулаки, прижала к груди.
— Извините… — Она поклонилась. — Можете побыть с ним до звонка. — И ушла — спокойная, не повысив голоса, шелестя по полу длинным черным платьем.
Мать прижала меня к себе и долго смотрела ей вслед. Когда Феля скрылась, набросилась на меня:
— Что ты в классе наболтал? Какие кокосовые орехи? Где ты их воровал? Что ты рассказывал про Нюську и Люську? Кто тебя тянул за язык? Где ты видел Распутина? Что мне с тобой делать?
Я смотрел на мать во все глаза, такой я ее еще не видел. Что с ней случилось? Лицо сердитое, голос твердый, требовательный, губы сжаты, глаза сверкают. А как она вышла из директорского кабинета! С Фелей разговаривает — на нее не смотрит. И меня ругает совсем не так, как раньше. Раньше упрашивала, вытирала глаза платком, сморкалась, а сейчас? Я даже немножко испугался.
— Мамочка! — закричал я. — Милая… Больше не буду. — И кинулся ей на шею.
Она оттолкнула меня:
— Не хочу! Ты мне противен! Долго я из-за тебя буду мучиться?
Я опешил… В классном коридоре зазвенел звонок. Подошел Афанасьич.
— Извиняюсь… — Он опустил руки по швам. — Мальчику на урок требуется.
Мать поцеловала меня:
— Иди с богом, — и почему-то сунула в ладонь Афанасьичу серебряную монетку. Вытерла платком глаза и ушла.
