— Ку-у-ды? — шепотом закричал городовой. — Осади назад! — Ловко, одной рукой, он сгреб нас обоих за шиворот, запихнул к себе за спину, вытянулся и взял под козырек. Послышались звонкие женские голоса, смех, и из распахнутых дверей быстро выбежал высокий бородатый мужчина в расстегнутой поддевке. Широкая с рыжим отливом борода во всю грудь. Под бородой на толстом животе огнем горела шелковая ярко-красная рубашка. Он был без шапки, прямые, длинные, как у дьякона, волосы расчесаны на две половины и свисали за уши. За бородатым толпой, быстро-быстро, чтоб не отстать, шли нарядные дамы. Мелькнули кружевные зонтики, широкие шляпы, цветы, ленты, и компания выскочила из ворот на улицу. Послышался шум автомобиля, цоканье лошадиных копыт, стук колес — и все стихло.
Городовой вытащил нас из-за своей спины и поставил перед собой.
— Ку-у-ды?! — закричал он во весь голос. — Зачем? Кто такие? — Он засвистел в свисток, махнул дворнику: — Задержать! Что в коробках? Бомбы? А ну-ка… Дворник! Проверить.
Мы в два голоса кричали, что нам надо к баронессе. Наконец городовой понял, в чем дело.
— Шляетесь тут, — заворчал он. — Дворник! Проводи! Чтоб не болтались зря по дому.
Мы кинулись в раскрытую дверь, но городовой опять закричал:
— Куды, куды! Через задний двор. Еще чего?! По господской лестнице?
Володька дошел только до двери. Дворник оттолкнул его:
— Куда оба-то претесь? Хватит одного.
Я сдал коробку, и мы, прошмыгнув мимо городового, выбежали на улицу. Володька спросил:
— Ну, как она? Баронесса-то? Из себя-то какая?
— Баронесса-то? Нич-чего! Баба подходящая.
Я разжал ладонь и показал серебряный полтинник.
— Вот это да-а… — изумился Володька. — Сама дала?
Тут мне пришло в голову, что навряд ли это была сама баронесса. Коробку взяла какая-то нарядная тетенька — на голове крахмальная наколка, белый фартучек, велела подождать, вернулась, принесла полтинник. Ну, да черт с ней, с баронессой. Меня интересовал тот мужчина с бородой, в синей поддевке, который выскочил с нарядными бабами и укатил на автомобиле. Кто такой? Володька с интересом крутил в пальцах серебряную монету. Такой у нас еще не было. Да еще от баронессы.
— Проходи, проходи! — закричал на нас дворник. Он зажал метлу под мышку, руки сунул за фартук и стоял, прислонившись к стене, жмурясь на солнышко. — Чего столпились?
— Дяденька… — я старался быть вежливым, снял фуражку, шаркнул ножкой. — Скажите, пожалуйста, кто такой этот пузатенький, с тетеньками?
— Ка-акой? Кто — пузатенький? А-а!.. — Дворник раскрыл глаза. — Ты што? Это ж сам Григорий Ихфимович, господин Распутин. — Он схватился за метлу. — Я те покажу «пузатенький»… Мазурики!
Дома не поверили. Тетя Аня сказала:
— Треплетесь, сами не зная чего. Так вот его запросто и увидишь!..
После рождества, в холодном январе, в одну из суббот когда нас отпустили по домам, мама сказала, что завтра к нам приедет в гости Иван Никитич.
— Помнишь, в Лигове, еще до войны, приезжал? И тетя Клавдя — моя сестра, твоя тетка…
Что-то помнилось. Были такие, особенно тетка — маленькая, толстенькая и все время сердитая, с поджатыми губами: даже за столом сидела, как-то отвернувшись в сторону. Приезжали они из деревни. Отец тогда сказал, что они очень богатые: одни только красные серьги в ушах у тетки стоят больших денег.
Ивана Никитича я не запомнил.
На другой день мать достала муки, брусники и начала готовить тесто для пирожков. Наступил вечер, мама сварила картошки, очистила селедку, пирожки готовы. Ждали гостя, но гость не шел. Заглянула Женя:
— Не пришел?
— А ну его к черту! — рассердилась мама. — Давайте чай пить.
Только сели за стол, появился Иван Никитич.
— Ну, здравствуй, невестушка. Вот возьми-ка, — он протянул маме большой пакет, перевязанный цветной узенькой ленточкой. — От Елисеева, — не без гордости сообщил он. — Это племяннику, — сунул мне в руки книжку с пестрой обложкой. — «Том Сойер»… Читал?
Женя метнулась к двери, но мать ее остановила:
— Сиди, сиди. Развязывай корзинку. Я за гостем поухаживаю.
Мама помогла Ивану Никитичу снять тяжелую шубу. Он не торопясь, поглядывая на Женю, расчесал кудрявые волосы, усы, бородку. Был он хорошо подстрижен и пахнул одеколоном. Под пиджаком рубашка, вышитая голубыми васильками, поясок с кисточками. Я было уткнулся в книжку, но мать вырвала ее из рук.
— Неприлично, — шепнула она. — Гости за столом, а ты… Спасибо-то за книжку сказал?
На столе появились вещи, которые я не только давным-давно не пробовал, но даже и не видел: баночки с рыбками, колбаса, сыр, конфеты, корзиночка с пирожными, бутылка портвейна. А самое главное — ветчина и зеленый горошек, как в Лигове.
Иван Никитич угощал Женю, просил ее не стесняться, радовался знакомству, подливал ей портвейна, чай пил с удовольствием, раскраснелся, утирался платком и рассказывал о житье-бытье в деревне.
