— Мужиков не осталось. Воевать-то надо? И пахать надо, и косить надо. У нас клевера хорошие. Выгодные. В интендантство поставляем. Только работать-то некому. Так я что? Обзавелся машинами — косилку шведскую, молотилку, плужок американский. Хозяйство большое. Коровы, лошади, овцы. Глаз да глаз… Без телят и борова тоже не обойдешься. А в работники взять некого. Так я что? Девок нанял. Отобрал двоих поздоровее, вот они у меня и ворочают. Никанор еще есть, мужичонко. Проку не много, грыжа у него. Но в крестьянстве разбирается — учить не надо. Погоду за неделю чует. Когда дождь, когда вёдро. Вот и держу его за старшего над девками. Для мужского запаха, так сказать…
Иван Никитич разгладил усы, помолчал. И вдруг чуть ли не шепотом спросил:
— Ну, а у вас-то в Питере как? Что слышно? Скоро ль германца разобьем? Как народ-то? Говорят, бунтуют? Газеты-то я выписываю, да приходят с опозданием.
Мама молчала, не зная, что сказать, Женя пожала плечами, как бы говоря — откуда она знает, как здесь, и Питере? Бунтуют или нет?
— Ведь я что приехал? Дела-то у меня коммерческие. Здесь понюхать, там понюхать. Чувствую — неладно что-то. Все надеялись на Государственную думу… А что толку?
Иван Никитич помрачнел, замолчал, выпил остатки вина.
— Пишет что-нибудь с войны-то? — спросил у мамы про отца.
Я не люблю, когда у мамы спрашивают про письма. Она начинает плакать и расстраивается на несколько дней.
— Ни одного, — сказала она дрогнувшим голосом. Стесняясь слез, скрывая их, она отвернулась в сторону.
— Да-а… — вздохнул дядя Иван Никитич. Вынул часы на тяжелой цепочке. — Время-то позднее. Засиделся. Ох, чуть не забыл! — Шутливо хлопнул себя по лбу. — Я же вам билеты купил в Народный дом. На Петроградской стороне. Знаете? Обязательно сходите. Там эта… По Гоголю. Как она называется?.. Забыл. На афишах-то сказано.
— «Вий», — подсказала Женя.
— Вот-вот. — Он отдал мне голубенькие бумажки.
Иван Никитич надел шапку, шубу, галоши.
— Извозчика-то я найду здесь?
Прошло совсем мало времени, как мы легли спать, и в коридоре послышался стук шагов, громкий говор, стук в дверь.
— Откройте! Полиция.
— Боже мой! — мать в страхе вскочила с кровати, схватила меня в охапку.
— Откройте!
Появились черные усы, круглая шапка из серого барашка, у шапки рука в белой перчатке.
— Разрешите-с! Посторонние не ночуют? Тэк-с!.. Сидоров! Загляни под кровать.
Мать испуганно забормотала:
— Да что вы? Господь с вами!
— Кто у вас сегодня был? Сидел весь вечер. Кто такой?
— Родственник приехал… чай пили.
— Господин околоточный, — в комнату заглянул дворник. — Это не тот. Здесь господин был. Из порядочных. За извозчиком меня посылал. — Он покосился на Володькину комнату, показал через плечо пальцем: — Там искать надо.
Володькина семья, испуганная, полураздетая, жалась в коридоре, Федор Константиныч дымил папиросой, скулы у него так и ходили, ноздри раздувались, но он молчал. Тетя Аня твердила:
— Что же это такое? Что же это такое?
Два городовых делали у них обыск. Стучали и в дверь к Нюське и Люське, но никто не отзывался.
— Этих веселых еще нетути, — ухмыльнулся дворник. — Гуляють.
Городовой заглянул в скважину.
— Ключ внутри торчит.
— Открыть дверь, — распорядился околоточный.
Дворник сунул в дверную щель кончик топора, дверь треснула, скрипнула, открылась. На кровати лежала Нюська. Разлохмаченная, с голыми коленями. Городовой потряс ее за плечо:
— Эй, мамзель… Открой кари глазки. — Потолкал ее в бок.
Нюська, не просыпаясь, перевернулась со спины на живот.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил околоточный.
— Пьяная, ваше благородие. Лыка не вяжет. Что делать?
— А-а-а… — махнул тот рукой. — М-мерзость! Черт с ней, пусть валяется.
— Здесь кто? — околоточный показал на Женину дверь.
— А этта… музыкантша. Барышня, которая в кинематографе, — доложил дворник.
— Стучи, — приказал околоточный.
Дальше я не видел и не слышал. Мать загнала меня в комнату, в постель, и я заснул. Проснулся от тихого говора. Слышался сдержанный мужской голос. Тускло горела лампа, ее только зажгли, и она еще не разгорелась. У стола, как бы присев на минутку, мама, Женя и спиной ко мне какой-то солдат в шинели с измятыми погонами.
— Папа! — закричал я, сбрасывая одеяло.
Солдат вскочил, Женя тоже, мама подбежала ко мне и закрыла ладонью мой рот.
— Тихо, не кричи.
В комнату заглянул Федор Константиныч:
— Петя! Уходи с богом, смотри, как бы…
— Я впереди пойду, если что — кашляну, — сказала Женя.
Солдат и мама обнялись, поцеловались, и солдат тихо, на цыпочках исчез. Мама сидела на кровати, прижав к себе мою голову, молчала, к чему-то прислушивалась.
— Мама… кто это?
— Молчи.
Сердце у нее билось часто и гулко.
Вернулась Женя. Она молча прошла к столу, села, уронила на руки голову.
— Что? — спросила мама.
— Ушел. Ох, как я испугалась… — проговорила Женя, не поднимая головы. — А если бы вошли? Из-под кровати шинель торчала. Я как увидела — сердце замерло.
— Ну ты и кричала… На этого, на околоточного, — улыбнулась мама. — Я думала, ты ему глаза выцарапаешь.
Как потом рассказывали, все началось с Нюськи.
