— Тихо! — поднял руку дежурный воспитатель. — Какие еще «требования»? Никаких манифестаций! Никаких красных флагов! Чушь! Немедленно по классам!
— Не уйдем! — кричали старшие классы. — Не уйдем! Будем стоять, пока… Газеты!.. Требуем газеты!
Дежурный воспитатель кинулся к двери. Загорланили дядьки, уговаривая своих питомцев не бунтовать.
— Не уйдем! — кричали те. — Не уйдем! Требуем… — подбадривали они себя криками.
В коридоре зазвенел звонок на уроки.
Звякнула дверь, и вошел директор. Не торопясь надел на нос пенсне, оглядел ряды учеников, медленно прошел в конец зала, перекрестился на икону, освещенную лампадкой, повернулся лицом к ученикам.
За два с половиной года директора я видел всего два-три раза. Первый, когда меня за драку с Мишей привели к нему в кабинет. Но тогда я запомнил только зеленый сюртук, а на нем пуговицы, звездочки, крестики, медальки, ленточки. Еще раз другой видел издали, но разглядеть как следует не пришлось. Да и показывался он в каких-то особенных, торжественных случаях.
— Никаких требований не принимаю! — крикнул он в глубину зала. — Сию же минуту в классы. Звонок уже был. — Он помолчал. В зале стояла тишина. — Или я вызову… — Он сдернул с носа пенсне, снова надел его, нервно дернул плечом и раздельно, по слогам выкрикнул: — По-ли-ци-ю!
Старший специальный притих. Крикуны молчали. Но не растерялись дядьки и снова дали команду на выход из зала. И ученики разошлись по классам.
Урок начался. Седая учительница посмотрела на свои золотые часики и стала рассказывать о каком-то стихотворении, читала отдельные строчки, что-то объясняла, но никто не слушал. Переглядывались, перешептывались, ерзали по партам, шаркали ногами. Переживали событие в актовом зале. Не совсем было понятно — чего же хотели старшие классы? И дежурный воспитатель, и сам директор были напуганы, это мы видели.
Манифестации, красные флаги… Как-то недавно Маша, вернувшись из дома, говорил про манифестации, красные флаги. Это когда рабочие не хотят работать и устраивают забастовки, за это надо ссылать в Сибирь, поскольку преступление — подрывать во время войны отечественную промышленность и торговлю. Но про манифестации и красные флаги говорили и Женя, и Володькин отец. Это когда рабочие требуют восьмичасовой рабочий день и прибавку жалованья. И если Миша толковал громко, не стесняясь, с поднятой головой, то Женя и Володькин отец — с оглядкой, вполголоса, будто за такими разговорами крылось что-то плохое… Может быть, и верно, что во время войны нельзя ничего требовать?
— Дети! Тише! Тише! — прикрикивала на нас учительница. — Что с вами?
Ничего не помогало. Спокойствия, привычного, сонного, в классе не наступало.
В большую перемену несколько человек старшеклассников вдруг кинулись к узкому высокому окну в конце коридора. Лезли друг на друга, от подоконника до верха, чтобы заглянуть на улицу.
— Ур-ра-а! — закричали они и с радостными криками помчались в другой конец коридора, к своим классам. Но за окном — ничего особенного. Пустынная улица, трамвайные рельсы, бежит трамвай… Но что это? На крыше трамвая — красный флаг!
На следующей перемене прошел слух, что несколько человек из четвертого специального, оттеснив швейцара, захватили из гардероба свои шинели, шапки, башлыки и через черный ход, взломав дверь, убежали в город. Кто-то из младших классов видел, как дядька хватал их за руки и кричал:
— Куда?! Кто разрешил? Вы что? Очумели?
Его свалили с ног, чуть не затоптали ногами, и теперь он ходил с перевязанной головой.
В конце обеда у дверей в столовую послышались крики, возгласы, какая-то возня.
— Стой! Стой! — кричал дежурный дядька. — Куда прете? Нельзя посторонним…
Обе половинки дверей затрещали, распахнулись — и в столовую ввалились те, из четвертого специального, которые убежали через черный ход. Они так и были — в шинелях, шапках, башлыках. Оттеснив дядек, они пробежали к переднему углу, где висела икона, и расступились. Среди них оказались двое в студенческих фуражках, на груди у каждого — по большому красному банту. В столовой все мгновенно примолкли.
— Га-а-спада! — каким-то испуганным, звенящим голосом закричал один из них. — Да здравствует свобода, равенство и братство! Да здравствует демократия!
— Товарищи-и-и! — закричал другой и замахал над головой фуражкой. — Настала новая эра! Долой прогнивший царский режим! Да здравствует Государственная дума!
В дверях в столовую столпились учителя, классные руководители. Дядьки пытались схватить студентов за руки и вытащить из столовой, но старшеклассники снова их оттеснили, в свалке повалили стол с недоеденным обедом, поднялся крик, визг, кого-то ошпарили супом, зазвенело оконное стекло, с улицы дунуло холодом, и по столовой полетели снежинки.
— Все на улицу!.. — кричали студенты. — Под красные знамена свободы!
С грохотом повалились столы, зазвенела посуда, старшеклассники с гиком и улюлюканьем помчались из столовой.
