Нюська среди ночи возвращалась домой. Шла усталая, сонная, полупьяная. Думала об одном — добраться до комнаты, завалиться в кровать. В подворотне дома толпились люди. Всмотрелась — белеет фартук дворника, светло-серая шинель околоточного, городовые… Кто-то строгим голосом спрашивает у дворника:
— Федор Журавлев, на «Сан-Галли» работает, в какой квартире? Гостей у него не замечал? Солдат у него не ночует? Разыскивается как дезертир-агитатор.
— Есть такой Журавлев, который на «Сан-Галли». А насчет солдата не видел. Можно посмотреть.
— Смотреть некогда. Сейчас в квартиру поведешь. Сидоров! Расставляй людей.
Нюська юркнула в дверь на лестницу, радуясь, что ее не заметили, как вдруг ее осенило: квартира-то ихняя! Федор-то Журавлев — сосед. И солдата она у них днем видела. Нюська, что есть силы, помчалась наверх. Задыхаясь, забарабанила к Журавлевым в дверь:
— Тетя Аня… к вам… с обыском. Агитатора ищут.
У Журавлевых ночевал Петр, брат Федора, солдат-фронтовик. Приехал в отпуск. Но встречаться с полицией ему было не резон: отпускные документы просрочены, да еще и в агитаторы произвели — что-то разнюхали. Для Петра гибель: и не только для него, для всей журавлевской семьи. Петр схватился за шаровары, за гимнастерку… Куда метнуться?
Нюська вошла в свою комнату и с ходу повалилась на кровать. Засыпая, прислушивалась к шуму в коридоре: тихий, сдержанный стук в комнату Жени, ее удивленный вскрик, какие-то возражения, голос Федора, торопливый, умоляющий. И только все затихло — загремели сапоги городовых.
«Журавлевы-то… — догадалась Нюська, — своего солдата к Женьке спрятали». Когда забарабанили к ней в дверь, она злорадно усмехнулась: «А вот вам… Так я вам и открыла…»
Утром мать повела меня в интернат.
— Узнал его? — спросила она. — Это же дядя Петя. Вместе с папой в магазине служили. В Лигово к нам приезжал.
— Который на балконе песню запел?
— Только, пожалуйста, прошу тебя… — Мать даже остановилась и повернула меня лицом к себе. — Прошу тебя: ни одного слова. Никому! Понял? Никому.
А я-то мечтал рассказать в классе, как к нам ночью городовые приходили агитатора искать! Мелькнула мыслишка — не послушаюсь матери. Расскажу. Но в глазах матери было столько мольбы и страха, что я понял — нельзя.
В интернате все было то же, что и раньше. Утром под крики Афанасьича просыпались, одевались, мылись. Только стало холодно. Говорили, что в Санкт-Петербурге не хватает дров. Война — вот и не хватает. Афанасьич подбадривал:
— Ничего, ничего… Привыкай! На передовых позициях еще холоднее.
Феля проверяла ногти, уши, вела в актовый зал молиться. Если православному воинству удавалось одержать над врагом победу, дежурный классный руководитель читал перед молитвой сообщение «с театра военных действий». Но таких сообщений давно не было. Зато по понедельникам, возвращаясь из дома, новостями сыпали как из мешка, щеголяя друг перед другом. Один слыхал, как его папа, разговаривая по телефону, сказал, что война кончится не скоро. Она стала позиционная, войска закопались в землю. Другому сказал дедушка, что война кончится вот-вот, скоро. Мужику воевать надоело, и он хочет пахать и сеять. Третьему по секрету рассказали, что рабочие бунтуют и не хотят делать патроны.
Как-то утром нас, как и обычно, разбудил Афанасьич. В дортуаре было холодно, за окнами темно; вздрагивая и поеживаясь от ледяной воды, помылись. Вот-вот должна прийти Феля, но ее все нет. Прошло время идти на завтрак. От нечего делать началась возня, беготня между кроватями, пошли в ход подушки.
— Тихо! Тихо! — пытался Афанасьич сохранить порядок. — Не безобразить!
— Есть хотим! Где Феля? В столовую не пустят!
Существовал железный закон — опоздавших, будь то одиночка или целый класс, в столовую не пускали.
— Где Феля? Без нее пойдем!
— Сейчас придет… придет, — уговаривал Афанасьич. — Все воспитатели и учителя у господина директора. Насчет событиев обсуждают. — Афанасьич и сам был чем-то встревожен.
Что обсуждали у господина директора, нас не интересовало: все мы хотели есть и боялись опоздать на завтрак. Но вот и Феля. Мы встретили ее криками радости, не дожидаясь команды Афанасьича, построились в две шеренги, показали ей ногти, уши и чуть ли не бегом помчались в столовую. Опоздали все классы, и столовая гудела голосами. Едва проглотили последние куски, команда «встать!» — повели в актовый зал на утреннюю молитву.
Пропели молитвы, дядьки начали командовать своим классам, кому направо, кому кругом для выхода из зала в коридор. Младшие, стукнув каблуками, повернулись как надо, но старшие не шевельнулись. В зале стало тихо, точно все чего-то ждали. Дядьки старших классов снова закричали, повторяя слова команды. Но никто не шевельнулся.
Раздался голос дежурного воспитателя:
— В чем дело?.. Почему такое непослушание?
Старший специальный класс стоял сзади всех. Кто-то из них срывающимся голосом крикнул:
— Требуем… требуем объяснить… что делается в городе!
— Почему спрятали вчерашние газеты?
— На улицах манифестации! С красными флагами!
