Мы тоже, глядя на старших, с криками радости опрокинули свой стол. Где-то на верхнем этаже били стекла. Через вестибюль, в парадную дверь, одеваясь на ходу, бежали на улицу старшеклассники. Наша Феля, как испуганная наседка, собрала нас в кучу и загнала в класс. Мы сидели притихшие, испуганные красными бантами студентов, криками «Да здравствует свобода!», грохотом поваленных столов, победным ликующим воплем старшеклассников, бессильными выкриками дядек, воспитателей. И залитым чернилами портретом царя в актовом зале.
Ритмичный, однотонный, годами налаженный порядок в несколько минут рухнул, полетел вверх тормашками.
— Дети! — сказала Феля. — Наше государство переживает смутное время. Третий год война… И вот… Случилось еще… — Она не знала, как сказать, искала слова и, сцепив тонкие длинные пальцы, похрустывала ими. — Царь отрекся от престола. Будем молиться богу, чтоб все было хорошо.
Встал Миша и смело, уверенно сказал:
— Теперь все будет хорошо. Царский режим мешал умным людям…
Феля улыбнулась и перебила Мишу:
— Кто же, по-твоему, умные люди?
— Это не по-моему, — заносчиво ответил Миша. — Так говорит мой папа. Он знает. Он член Кредитного общества. Умные люди — промышленники и негоцианты. Они на своих плечах держат государство! У них в руках торговля, фабрики, заводы. Теперь вместо царя мы будем хозяевами страны. Папа сказал, что наступает наше время.
Утром следующего дня, как и всегда, будто вчера ничего не случилось, нас разбудил Афанасьич. Пришла Феля, тоже как ни в чем не бывало. Посмотрела уши, ногти, повела на молитву. В актовом зале перед иконой теплилась лампада. На царский портрет накинута кисея. То ли скрыть от людского глаза чернильные кляксы, то ли по поводу отречения от престола. Молились только три класса. Младшие. Старших не было. За ночь все разбитые окна застеклили, из столовой привычно пахло завтраком.
Скоро один за другим стали появляться «революционеры», как прозвал их Афанасьич. Их привозили родители.
К большой перемене все утихло, успокоилось. Старшеклассники публично принесли директору свои извинения и обещали больше не буянить. Папы и мамы разъехались по домам. Директор послал в ближайшую галантерейную лавчонку за лентами и нацепил на форменный сюртук красный бант. Бантики достались и нам, младшеклассникам.
Я рвался домой — на Лиговку, к Обводному каналу, к своим. Что-то там творится? Что говорят про царя, про красные флаги? Однако домой нас не отпускали. Объявили — экзамены будут чуть ли не на два месяца раньше, надо много учиться, чтоб закончить программу; времени осталось мало, поездки по домам будут отвлекать.
Меня грызла тоска. Жизнь шла по-старому, давно заведенному порядку. Мы пили, ели, спали, учились, молились богу. Все как было, как тупой, нудный скрип старых дверей на ржавых петлях в заброшенном сарае. Хотя и было маленькое изменение, маленькое, почти незаметное, к которому тут же привыкли: вместо «за веру, царя и отечество» стали говорить «свобода, равенство и братство».
По вечерам и ночью из города иногда доносилась стрельба. Мы прислушивались, научились различать — ружейная или пулеметная. Но кто в кого стрелял, зачем, почему? Мы не понимали. По интернату ползли слухи. Болтали повара и судомойки на кухне, в кладовой уборщицы и горничные, а больше всех наши дядьки. Читая газеты, они шумно оценивали события:
— Слыхали? Совет солдатских депутатов… — читал один по слогам. — Рабочие и фронтовики.
— Что Керенский-то смотрит?
— Полетит твой Керенский вверх тормашками. Подберут большевики под него ключики.
— К большевикам ихний Ульянов-Ленин приехал. Все заставы за него. И Невская, и Московская, и Нарвская.
— Не-е-е… Што ты! За Керенского батальон георгиевских кавалеров. Намедни шли по Невскому — я т-те дам! Сила! Один духовой оркестр чего стоит. Человек в двадцать. Говорят — царский, из Зимнего дворца прихватили. И лозунги — «Полностью стоим на платформе Временного правительства».
— А на Путиловском меньшевиков разогнали. Они там свой комитет хотели, а их — того… Под зад коленкой!
— Афанасьич! — приставали мы к дядьке вечером в дортуаре, когда пора было спать. — Афанасьич! Кто такой Керенский? А большевики? Почему у анархистов флаг черный? Они что, пираты?
— Спать, спать! — кричал на нас Афанасьич. — Какие еще анархисты?
Пришел теплый май, зазеленели деревья, настали дни экзаменов — на этот раз без торжественности и нарядных гостей. Литературных вечеров не готовили и воинского парада с деревянными ружьями и офицером во главе не было.
Я перешел в следующий класс — в первый специальный. Я стал взрослым. Теперь меня не будут стричь под машинку. Буду отращивать волосы. И я получил право отлучаться из интерната по увольнительной записке, без родителей. Через несколько дней нас распустят по домам, на все лето, и дай бог, чтобы мама за мной не приходила!
Мама не пришла. Феля вручила мне увольнительную записку и с беспокойством спросила:
— Дойдешь? Не заблудишься?
