— Есть хочешь? — суетилась мама. — Ну, посиди немножко, дай я хоть посмотрю на тебя. Расскажи что-нибудь… Как экзамены-то? Какие баллы? Ну, рассказывай… Я сейчас. — Мама звякала кастрюлькой, посудой, разжигала керосинку.
Она кормила меня оладьями, поила чаем, расспрашивала об экзаменах, а я думал: «Как бы мне поскорее выскочить на улицу, найти Володьку и отправиться с ним на Марсово поле?» И вот приоткрылась дверь, в щель просунулась Володькина голова.
— Куда опять? — всполошилась мама.
— Ма-ам… Пусти погулять! — заныл я.
— Иди, — упавшим голосом сказала мама. — Что с тобой делать?
Марсово поле не понравилось. Огромная квадратная площадь, такая большая, что дома на другой стороне чуть видны. Голая земля, даже не земля, а мусор, битый кирпич, ни кустика, ни травинки. Только холмики братских могил желтеют засохшим дерном. На могилах щиты с именами зарытых в землю. Мне вспомнилось, как в Лигове дядя Петя, размахивая руками, читал стихотворение:
Но это стихотворение про другое. Это про тех, кого убили в день моего рождения, в Кровавое воскресенье. Про тот день и еще есть: «…твой сын в Александровском парке был пулею с дерева снят». Дядя Петя и его знал наизусть. Где он теперь, дядя Петя? После той зимней ночи, когда за ним гонялись городовые и Женя прятала его в своей комнате, о нем ничего не слышно. Наверное, как и отец, пропал без вести в Польше или в какой-нибудь Галиции. Про Марсово поле ни стихов, ни песен еще не было.
— Любуетесь захоронением? — раздался за нами глухой, хриплый голос.
Мы оглянулись. На скамейке, нога на ногу, сидел широкоплечий старик. Кокетливо сдвинутая набекрень светлая модная панама, пышные седые усы, такие же пышные бакенбарды, щеки розовые, нос большой, круглый, и ноздри кверху.
Мы промолчали: чем же тут любоваться?
— Вот… — заговорил старик, как будто он думал об этом еще задолго до нашего прихода. — Было Потешное поле. Петр Великий любил размахнуться. Не зря его история Великим назвала. А потом матушка Екатерина, и тоже Великая, да не очень, гвардейские парады здесь устраивала. Стали сие место именовать Царицын луг. Блеск оружия, гром музыки! Опять переделали — в Марсово поле, в честь бога войны. И вот рухнул трехсотлетний дом Романовых. Да Романовых ли?.. Сохранилось ли в этом «доме» что-нибудь от тех, исконно русских костромских бояр? — Старик вздохнул, укоризненно покачивая головой.
Мы с Володькой не уходили. С кем старик разговаривал? С нами? Тогда уходить как-то неудобно. Если бы сам с собой — можно и уйти, пока он молчит. Но тот заговорил снова:
— Об одном сожалею… Пенсион у меня от батюшки-царя. Не горы золотые, но жить можно. А теперь как? Царя-то нет? Кто же мне пенсион платить будет? Керенский? А если и его шуганут? Большевики? Маловероятно. Те о другом думают, у них на уме — мировая революция. — Старик расправил усы и оглядел нас. Глазки у него светленькие, зоркие. — А вы чьи? Откуда?
Мы с Володькой, как всегда в затруднительном случае, переглянулись. Говорить или нет? Жители нашего района симпатий у встречных не вызывали. Лиговка… Обводный… Встречные от этих слов шарахались в сторону. А что нам стесняться?
— С Лиговки, — сказал Володька.
— Дети пролетариата? Ну что ж, перед вами будущее. Дай вам бог, чтоб оно было светлым!
Затянувшийся разговор с незнакомым стариком стал надоедать.
— А это что? — спросил Володька, показав на длинное белое здание с невысокими колоннами. Оно тянулось от самой Мойки до Миллионной.
Старик оживился:
— Это, братец мой, казармы лейб-гвардии Павловского полка.
— Это у которых пшеничные усы? — вставил я.
— Правильно! — обрадовался старик. — Откуда знаешь? И не только усы. У всех павловцев носы должны быть курносые. Как у императора Павла Первого. Вот видите, какой пос у меня? Дырки в небо смотрят. Так вот я в Павловском и служил. — Старик встал, выпрямился, расправил грудь, поправил усы. — Честь имею!.. — Он взял под козырек. — Лейб-гвардии Павловского полка отставной поручик Сиротинин. Всех курносых собирали в наш полк. Так развлекались их императорское величество. Должен вам доложить, что я, хотя происхождения и дворянского, но образ мыслей имею демократический… что в нашем сословии, дворянском, не впервые. Примером служат наши предки — декабристы.
— Пойдем, — сказал Володька. — Старорежимщик какой-то…
