Домой мы вернулись в разгар белой ночи. На улице хоть газеты читай. В скверах, на улицах, в парках народ. Не спится в белые ночи. Куда-то тянет, чего-то хочется. Когда переходили через Знаменскую площадь, я взглянул вдоль Невского и увидел его из конца в конец. Витрины, окна горели вишневым жаром, сам Невский был розовый. А там, в конце, над деревьями Александровского сада на алом фоне догорающей вечерней зари чернел силуэт Адмиралтейства. За спиной, за Невской заставой, разгоралась утренняя заря, начиная новый день.
— На митинг-то пойдем? — сонно спросил Володька, когда мы добрались до своих дверей.
— А как же… — с трудом ответил я.
На другой день, в воскресенье, я проспал до полудня. Спал на полу, между швейной машинкой и столом. Мать стаскивала со своей кровати длинный полосатый мешок, туго набитый соломой. За соломой дело не стояло. Чуть ли не в каждом доме и по Обводному каналу, и по Лиговке полно извозчичьих лошадей. Солому в конюшнях клали тогда навалом, чтоб лошадкам было тепло и уютно, да и навоз с соломой получался отличный.
Горластые бородатые гужбаны соломы для солдаток не жалели. Ласково матерясь, зычно кричали:
— Бери, бери, страдалица! Бери, сколь надо. Не обеднеем!
Спать дома на соломе было куда приятней, чем на стеганом матраце в интернате.
Проснулся я потому, что почувствовал — выспался полностью, досыта. Мать точно караулила мое пробуждение. Не успел открыть глаза — она уже тут, улыбается.
— Ждала, ждала, когда ты проснешься. Будить не хотелось. А тут еще Володька привязался, раз сто заглядывал. Ну, я его шуганула как следует.
Я разом вскочил на ноги:
— Мы же собирались на митинги!
— Какие еще митинги? — испугалась мать. — Еще чего не хватало! Там, что ни день, драки. А то еще и стрелять начнут.
Я собирался молча. Разве докажешь, что потому-то там и интересно, что стрельба и драки? Мне было жаль ее, но что я мог поделать?
Когда мы уходили, мать крикнула вдогонку:
— Хоть обедать-то приходите!
Мы перебежали через Новокаменный мост, проскочили под аркой высокой белой колокольни и оказались в церковной ограде. Под редкими деревьями колыхалась пестрая толпа. Солдаты, матросы — все с винтовками на ремне через плечо прикладом кверху. Солдаты в обтрепанных шинелях, в мятых фуражках, а то и в серых зимних папахах, на ногах обмотки. Матросы выглядели франтовато. Короткие черные бушлаты, надетые прямо на полосатые тельняшки, бескозырки на затылках. Почему-то у всех ленточки на бескозырках были гвардейские: черно-оранжевые с золотыми буквами «Балтийский флот».
Молодые женщины в платочках, шляпках, мужчины в крахмальных воротничках, в пенсне, с тросточками: солидные, бородатые в суконных картузах, с цепочками через всю жилетку. Множество босоногих мальчишек носились в ограде как стаи быстрых стрижей.
Вокруг толпы похаживали студенты и гимназисты с винтовками и красными повязками: «Народная милиция», а у некоторых даже «Революционная милиция». С ними чинные, благовоспитанные мальчики с длинными гладкими палками и в форме цвета хаки — шляпы с круглыми полями, рубашки, заправленные в короткие штаны, черные чулки до колен, прочные башмаки на толстой подошве; на шляпах и рукавах разноцветные значки и эмблемы, на шее красные косынки, завязанные узелком, как галстук, — бойскауты. Когда-то Феля читала нам книжку про бойскаутов, написанную английским полковником: как научиться плавать, как определить в лесу север, юг, как в дождь развести костер, разбираться в следах, перевязать рану. В книжке было много рисунков, и на бойскаутов я посматривал с любопытством и завистью: все-то они умеют, все-то они знают.
Земля вокруг митингующей толпы засыпана подсолнечной шелухой. Ее так много, что на газонах сквозь нее едва пробиваются отдельные былинки, а на дорожках она хрустит под ногами. Семечки грызут молча, деловито, быстро, шелуху сплевывают не глядя, куда попало.
Над толпой торчал солдат, он на чем-то стоял, возвышаясь над головами, и кричал, размахивая винтовкой. Исчез он внезапно, как появился, точно его за ноги сдернули, а на его месте появился молодец в синей поддевке и фуражке с лакированным козырьком. Тоже начал кричать, махать руками и что-то требовать. Его тоже сдернули, и появился третий — с усиками, в плоской соломенной шляпе.
Хвалили и ругали Керенского, поддерживали Временное правительство, требовали Учредительного собрания, делили помещичью землю, отбирали у буржуев фабрики и заводы, воевали до «победного конца», голосовали против «царской войны», ругали офицеров «золотопогонниками», спорили до драки — носить «нижним чинам» погоны или сорвать их напрочь? Козырять офицерам или посылать их к чертовой матери?
Ораторы менялись один за другим. Кругом зазывно, на все голоса верещали торговки семечками.
— Подсолнушки жареные, подсолнушки!
Мешки с крупным сизым зерном стояли рядами.
Володька купил два стакана, высыпал их в карман.
— Пойдем, надоело слушать. Ребята в орлянку играют.
