В орлянку играли так: в кустах, росших вдоль высокого каменного фундамента церкви, была небольшая, хорошо утрамбованная площадка. На ней проводились две черты. На одну ставился «кон», двух-трехкопеечные монеты столбиком, решкой кверху. С другой черты — шагов за семь, за восемь — метали «биту». Битой могла быть только старинная медная пятикопеечная монета, толстая, тяжелая. На одной стороне орел, на другой затейливый вензель из букв и короны. В денежном обращении эта монета почти не встречалась и любители орлянки давали за нее много больше пятачка. Игроки, у кого такой биты не было, платили владельцу биты по копейке за каждую игру. Биту кидали по очереди. Первый, кто разбивал кон получал право бить рассыпавшиеся по земле монеты так, чтобы монета перевернулась орлом кверху. Были ловкачи, что переворачивали весь кон подряд, без промаха.
Я в орлянку не играл. Денег у меня никогда не бывало, да и игра не влекла, а потому смотрел, как играют другие. Это было интересней. У Володьки после покупки подсолнухов осталось две копейки, и он поставил в очередной кон. Только начали метать биту, затрещали кусты, и на площадку выскочили бойскауты.
— Держи шпану! Арестовать! В участок их!
Кто-то из них ударил ногой по кону, и монетки разлетелись по сторонам. Произошла короткая схватка, «шпана» ловко отбилась от бойскаутов, и все как один скрылись в кустах.
— Смывайся! Беги! — крикнул Володька, отмахиваясь от бойскаутов. И тоже исчез.
Но я смываться не собирался. Зачем мне смываться? Я никому ничего плохого не сделал. Я даже не понял, почему разбежались мальчишки.
Потом-то я узнал, в чем дело.
В церковной ограде, где от века стояла благоговейная тишина, где кроме черных старушек, покорных нищих, нянек с младенцами никогда и никого не было, где не повышали голоса, разговаривали только шепотом, где у церковных стен лежат надгробные плиты именитых покойников, чей прах никто и никогда не тревожил, — вдруг крикливые митинги, ругань, драки, стрельба. В кустах пьют мутную самогонку, голубой денатурированный спирт, с коротким названием «ханжа» или «коньяк две косточки» — на этикетке череп и две скрещенные кости; поют под гармонь разухабистые песни, тут же толкутся веселые девицы, над толпой красные флаги, лозунги «Долой!», «Да здравствует!»…
Всем этим церковный причт был возмущен и потребовал от революционной милиции навести порядок. Но наступали новые времена. Выжить из ограды толпу новоиспеченной милиции не удалось: не было ни опыта, ни силы царской полиции.
Церковный причт скрепя сердце пошел на компромисс: ладно, пусть митингуют, но чтоб милиция запретила пить водку, петь песни и играть в азартные игры. Тоже ничего не получилось. Водку пили, играли в карты и распевали песни солдаты и «братишки» в голубых тельняшках. А у них ружья, и с ружьями они управляются куда лучше и проворней, чем добровольцы-милиционеры.
— Брысь отседова! — приподнимался с земли бородатый в простреленной шинели «фронтовой делегат». — Фатит! Попили нашей мужицкой кровушки. Стерьва!
У делегата под шинелью звякали георгиевские кресты и медали. Герой! Попробуй тронь такого…
Вот милиция и гонялась за «лиговской шпаной». Нет-нет кого-то и уволокут в бывший полицейский участок. Бойскауты у милиции — правая рука.
Я стоял, окруженный представителями власти. У них были длинные, тяжелые палки, откровенно враждебные лица. Кто-то больно ткнул меня палкой в спину и скомандовал:
— Пошел!
Этого я стерпеть не мог. За что же палкой? И куда это — «пошел»? Я обернулся. Под полями широкополой ковбойской шляпы — злые глаза.
Но не зря Афанасьич учил меня, как вырвать у противника голыми руками винтовку. Палка у меня в руках, и я не долго думая приемом «вперед штыком коли, прикладом бей» начал колотить всех, кто подвернулся под руку. Бойскауты шарахнулись по сторонам, я улучил момент, рванулся в кусты и, не видя божьего света, бросился бежать куда глядят глаза. За мной раздался топот ног и крики:
— Держи его!
Я бежал. А что, если догонят?
Впереди раздался пронзительный свист, навстречу мне шла орава шпаны. Сработал закон «наших бьют!». Шпана шла не торопясь, но уверенно, держа в руках тяжелые камни. Бойскауты, увлеченные погоней, выскочили из кустов, и тут же в них полетели камни. Раздался крик боли, и один из них ткнулся на колени, бессильно уронив голову. Он пытался встать и не мог. На песок капала кровь. Снова засвистели камни. Бойскауты растерянно остановились, испуганно втягивая головы в плечи, прикрываясь руками, и, подхватив раненого, отступили в кусты.
Отнятая у бойскаутов палка пошла по рукам. Ее щупали, гладили, взвешивали на руке, стучали о землю. Тыкали друг друга палкой в живот. Разглядывали и меня: кто такой? откудова?
Володька словоохотливо пояснял:
— Мать у него солдатка, а что фуражка с желтым кантом да с гербом, так это он в интернате, а живет в Дурдинке. Мы с ним в одном коридоре.
Парни постарше хлопали меня по плечу: молодец, не струсил. Кто помоложе, почтительно выпрашивал: «Дай палку посмотреть!»
