Под шум драки, свист и крики наша ватага быстро разрослась. Собралась вся шпана, какая болталась в ограде. Были тут и «тамбовцы» — деревенские парни, еще не тронутые городом, в ситцевых рубашках, подпоясанные вязаными или кручеными поясками с кисточками.
На Тамбовской улице издавна селились легковые извозчики — тверские мужички, приезжавшие в столицу семьями на отхожий промысел. Мужики извозничали, бабы и ребятишки брались за все, что подворачивалось под руку. Жили тесно, артелями, придерживаясь деревенских обычаев: по субботам ходили в баню, в воскресенье утром — к обедне.
Тамбовские ребята ходили дружной, тесной компанией. Был у них русоволосый гармонист в суконной фуражке с бумажным цветочком. Под гармонь пелись частушки, иногда с такими «картинками», что при царском режиме бабы бегали жаловаться к городовому, а теперь — в милицию. Но городовых боялись, а милиционеров нет. И теперь частушки пели самые нахальные. Умели тамбовцы и сплясать. Лихо, со свистом, под балалайки, под деревянные ложки, хлопая ладонями по животу, по бедрам, по голенищам.
Присоединились к нам и «чубаровцы», из Чубаровского переулка. В этом переулке в закопченных обшарпанных домах жила мастеровщина — кустари-жестянщики, руки у них от железной окалины черные, заскорузлые; мелкий железнодорожный люд — стрелочники с флажками в длинных кожаных футлярах, сцепщики с медными сигнальными рожками, смазчики, насквозь пропитанные машинным маслом. В переулке дымно, тускло, из подвальных окон — стук молотков, звон, скрежет железа, острый запах соляной кислоты, расплавленного олова. Там чинили, лудили, паяли самовары, медные кастрюли, тазы, огромные чайники, гнули заново ведра, баки, кружки — все, что можно сделать из жести для мелкой потребности неприхотливой бедноты.
Чубаровцы не ходили тесным табунком как тамбовцы, не жались один к одному, как испуганные овцы. По улице они шли широко, просторно, не торопясь, задиристо и драчливо. Торговки семечками придерживали корзины и мешки с подсолнухами — не ровен час, налетят, разграбят. Тронь одного — мигом слетается вся дружная шарага: «Наших бьют!..»
К вечеру, когда стихнет в церковной ограде митинговая толчея, расплывется разношерстная толпа, разойдутся, закинув за спину винтовки, самые активные митинговщики, солдаты и матросы, разбредутся с церковной паперти нищие, утащат по домам непроданный товар торговки семечками, на главной дорожке появится гуляющая публика — девицы в шляпках, придерживая рукой пышные подолы длинных платьев, кавалеры с тросточками, в узких брюках, а в кустах, прикрытые только прозрачными сумерками белой ночи, сомкнутся парочки влюбленных, вдруг грянет музыка.
У чубаровцев был доморощенный оркестр: мандолины, разукрашенные перламутром, круглые домры с длинными грифами и даже самая маленькая домра с красивым названием «пикколо». Лохматый парень с улыбкой от уха до уха ловко стучит на бубне. Извиваясь и приплясывая, колотит бубном то по голове, то по заду, то стукнет каблуком, то локтем. Иногда, вызывая довольный смех зрителей, треснет бубном по лбу зазевавшегося слушателя. Худенький белобрысенький мальчик играл на маленькой концертной гармошке, и музыканты его беспрекословно слушались. Чубаровский атаман ходил не торопясь, вразвалочку, длинные руки в карманах затрепанных штанов. Из всей шайки он выделялся ростом и волосами — жесткие, торчком, как щетка, и белесые, почти белые; кличка — Седой.
— Здорово, пацаны! Палку у бойскаутов отняли? Ну-ка, покажи.
Я замер в предчувствии неприятности.
— Не жмись, — прикрикнул на меня Седой. — Я только посмотрю, — и властно забрал у меня палку. — Верна… — ухмыльнулся он. — Настоящая!
Чубаровцы сгрудились, разглядывая палку, щупали ее, вертели, крутили, издавая восторженные крики. Мне она была ни к чему. Я боялся одного: если чубаровцы задумали эту палку у меня отнять, я не стерплю обиды, полезу в драку. Но что из этого получится — я знал заранее: набьют мне морду, наставят фонарей, расквасят нос — и все.
Чубаровская шарага полностью насладилась палкой, и Седой кинул ее мне:
— Держи! Эй, гужееды! — крикнул тамбовцам. — Чего в сторонке-то? Не бойся. Дядя не тронет.
Тамбовцы переступили с ноги на ногу и вздохнули свободней.
Чубаровцам палка была не нужна, таких можно наделать сколько хочешь. Тут было другое: ни на Лиговке, ни на Обводном шпана еще ни разу не отнимала у бойскаутов палку. При царе за них заступались городовые, сейчас на их стороне милиция. И вот на!.. Отняли.
Победа над бойскаутами, хотя и символическая, вдруг сплотила уличных мальчишек. Мы почему-то уже не боялись ни бойскаутов, ни народной, студенческо-гимназической милиции. Кто-то нашел в кустах брошенный порванный плакат «Долой учредиловку!», и мы с «Марсельезой» — «Отречемся от старого мира!..», — подражая уличной демонстрации и чуть ли не в ногу, пошли туда, где кипели митинговые страсти. Нас встретили смехом и веселыми выкриками:
— Ай да пацаны! Вот удумали!.. — смеялись солдаты.
— Вперед, братва! За власть Советов! — махали матросы бескозырками.
