— А что? Молодежь тоже права имеет! — кричали из толпы.
Поиграв в демонстрантов, шпана разбрелась кто куда. Откололись тамбовцы, разошлись чубаровцы, а из нашей компании дурдинцев кто-то вспомнил, что в кустах валяются наши деньги — кон в орлянку.
В траве нашарили несколько монеток. Чьи они, было неизвестно, их включили в общий котел, добавили еще — и игра началась. Но опять доиграть не дали. Только первый счастливчик разбил кон и настала волнующая, азартная минута, как раздался предупредительный свист и тревожный крик:
— Стрема! Смывайся!
Показались два студента-милиционера. Мы подались поближе к спасительным кустам.
— Эй, ребята! Не бойтесь… — добродушно крикнул один из них, с рыженькой бородкой и в фуражке набекрень. — Не тронем! — И, выйдя из кустов, продолжал: — Нехорошо получилось. Нельзя бойскауту потерять палку, сами понимаете. Как шпага для офицера. — Он повернулся в мою сторону и поднял руку, держа двумя пальцами серебряную монету. — Суд чести… Исключат из отряда. Вот… Возьмите полтинник.
Я бы отдал ему палку и так, просто потому, что она мне надоела. Но меня смутил полтинник. Студент держал его над головой и крутил в пальцах, как блесну, — клюну я или нет? Я торопливо соображал: что делать? Швырнуть эту палку ему под ноги? Или вообще палку не отдавать, сломать ее у него на глазах и в кусты забросить?
Выручил Володька.
— Ага! — закричал он. — Палка понадобилась? А кто наши деньги с кона сшиб? Там побольше твоего полтинника было!
Володька приврал, было меньше, но все дружно поддержали:
— Правильно!
— Рубль, — сказал Володька.
— Хватит и полтинника! — раздраженно крикнул молчавший до сих пор второй студент. И негромко, сквозь зубы, добавил: — Пролетарии…
— Берешь или нет? — разозлился студент с полтинником и ткнул монетой чуть ли не в лицо мне.
Тогда я решил, что палку не отдам. Прижал ее к себе поплотнее, покрепче и от студента на всякий случай попятился.
— Арестовать его! — распорядился второй студент. — И в участок! — Он сдернул с плеча винтовку, щелкнул затвором. — За хулиганство в общественном месте…
Студент с бородкой точно ждал этой команды. Он ловко сделал мне подножку и вырвал из рук палку. Второй студент выстрелил в воздух, наши пацаны кинулись в кусты и я за ними. Студенты со смехом, подгоняя нас, затопали ногами и закричали:
— Ату его! Ату!
Я опомнился в кустах. Было стыдно.
Володька утешал меня:
— Ну и что? Все убежали. Я тоже… Они же с винтовками!
А жизнь кругом кипела, крутилась как заведенное колесо. Митингующая толпа разбрелась; в дальних кустах, в любимом чубаровцами уголке, мандолины выводили аргентинское танго, где-то тамбовцы пели под гармонь залихватские частушки…
Через несколько дней после ужина к нам в комнату вбежал Володька и, едва распахнув дверь, с порога закричал:
— Сан-галлийцы к Таврическому идут! Завтра! Батя нас с собой берет. Пойдешь?
— Пойду! — обрадовался я.
— Куда? — вскрикнула мать. — Куда опять? Хоть бы день со мною посидел.
— С лозунгами! — выкрикивал Володька. — Большевиков поддерживать. С оркестром.
— А если стрелять начнут? — испугалась мама. — Каждый день стреляют. На прошлой неделе прямо среди Невского женщину убили. Хуже, чем на войне.
— Ничего! — утешил ее Володька. — У сан-галлийцев тоже винтовки. Боевая дружина.
— Мать пресвятая богородица! — Мама повернулась к иконе. — Ну, что мне делать?
Володька сообразил, что сболтнул лишнее, и поманил меня пальцем в коридор.
— Идем к нам, — и потащил в свою комнату.
Комната полна народу. Пожилые, молодые, усатые, бородатые; окно распахнуто, не продохнуть — все курят. Стульев на всех не хватило, жмутся, стоя у стенок, сидят на полу и даже на кровати. Стол сдвинут в угол, под образа, на почетном месте дядя Петя, вернувшийся с фронта уже насовсем с серебряным Георгиевским крестом. Все по очереди говорят, называют цифры, фамилии, название цехов, а он записывает на листок бумаги.
— Все? — спросил он. — Больше никого? Так вот, товарищи делегаты, представители цехов… Уговорились?
— Уговорились! — прогудели делегаты.
— Так вот… — Дядя Петя сложил бумажку, спрятал ее в карман. — Уговор дороже денег. Завтра ровно в восемь.
Утром я торопился как на пожар. Не потому, что я боялся опоздать на «Сан-Галли» и не попасть к Таврическому. Мне хотелось поскорее убежать от матери. Лицо у нее было печальным, она молчала, сжав губы. Заставила выпить чаю с куском хлеба и все вздыхала. А глаза грустные, от этих глаз я и торопился убежать.
— Начнут стрелять, так на землю ложись, — сказала она, когда я рванулся к двери.
По Обводному каналу, поворачивая на Новокаменный мост, шли демонстранты — женщины с соседней прядильной фабрики в красных косынках, впереди красные флаги. Пестрая, шумная толпа громко, нестройно, разноголосо пела. Песни новые, революционные, ни слов выучить еще не успели, ни спеться…
