На углу, у нашего дома стоял высокий старик в белом чесучовом костюме и в белом картузе с большим козырьком, из-под которого свисала черная лента от пенсне. Он беспокойно переступал с ноги на ногу, возмущенно хлопал себя по бедрам, перекладывая из руки в руку тросточку. Вдруг плюнул и закричал:
— Мокрохвостки! Рвань коричневая! — и застучал тросточкой по панели.
— Ха, ха, ха! — рассмеялся стоявший рядом черноусый мужчина в пестром пиджаке. — Дальше Знаменской площади не уйдут. Там батальон георгиевских кавалеров. У Таврического — юнкера. Вот будет потеха! Посмотреть бы!..
— Вот-вот! — радостно закричал старик. — Дуры косопузые! Идите, идите! Там вам загнут подолы.
Шумная, нестройная, веселая толпа женщин с криками и песнями шла дальше.
— Вот я вас!.. — голос у старика сорвался, он закашлялся и бессильно колотил тросточкой о тротуар.
— Слыхал? — спросил я Володьку. — На Знаменской-то…
— Соображаю, — перебил меня Володька. — Не маленький. Пошли скорее.
И вот мы уже за той высокой решеткой, куда нас когда-то не пускали. Теперь в саду толпились рабочие, в пиджаках, белых косоворотках, кто в сапогах с голенищами, кто в брюках навыпуск. Сидели на белых садовых скамейках, лежали на траве, перекликались. Тут же крутились стайки мальчишек, даже были знакомые из чубаровцев.
Володькиного отца и дядю Петю нашли в конторе на втором этаже. Большая комната забита народом, гул голосов, крики, возбужденные лица.
— Товарищи!.. — взывал дядя Петя. Он возвышался над головами, наверное стоял на стуле, за столом Володькин отец, несколько человек из вчерашних представителей цехов. — Товарищи! — надрывно кричал дядя Петя. — Тихо! Дайте сказать…
Володька нырнул в толпу и стал пробиваться к отцу. Я за ним. Люди стояли тесно, бок о бок, приходилось распихивать, проталкиваться. Кто-то чертыхнулся.
— Куда?! Вас тут еще не хватало! — Чья-то тяжелая рука отвесила мне подзатыльник.
— Так вот!.. — кричал дядя Петя. — Не больше как мирная демонстрация… Знак солидарности… За большевиков, за Ленина. И чтоб никакого оружия. Не время.
Володька исчез где-то впереди, а я все еще тискался в середине. Когда пробился к столу, на стуле вместо дяди Пети стоял знакомый Володькиного отца, токарь из механического.
— Как представитель заводского комитета, — крикнул он, — ставлю на голосование. С оружием или нет? — Снова все закричали, не поймешь что. — Кто против оружия — поднимите руки…
Поднялись руки. Их было мало, всего ничего.
— Тихо, тихо! Не галдите… — призывал председатель заводского комитета. — Ставлю на голосование!.. Тихо! Кто за то, чтоб с винтовками?
Я удивился. Рук поднялось много-много. Как же так? Это же против дяди Пети? Но и Володькин отец — тоже!
Раздались довольные, радостные голоса:
— Ага! Что? Чья взяла? Даешь Красную гвардию!
Дядя Петя снова вскочил на стул:
— Товарищи! Одумайтесь! Провокация!..
Володькин отец стащил его со стула, со смехом хлопнул по плечу:
— Ничего! Нас не трогай, мы не тронем. А на всякий случай не мешает.
Народ повалил из комнаты на улицу. Володька торопливо, глотая слова, начал рассказывать отцу про георгиевских кавалеров, что ждут на Знаменской площади рабочую демонстрацию. Тот досадливо отмахнулся рукой.
— Знаем, знаем. А вы вот что… — вдруг спохватился он. — Сейчас же домой! Чтоб духу вашего здесь не было! Слушай, Петр, — окликнул он брата. — Мальчишек разогнать по домам. Чтоб ни-ни… Ни одного в колонне. Черт его знает, что может быть.
В саду духовой оркестр играл матчиш. На главной аллее строился отряд Красной гвардии. Молодые парни ухмылялись весело и задорно: своего добились, пойдут с винтовками. Подтягивали поясные ремешки, поправляли патронташи, с деловым видом щелками затворами, как бы проверяя исправность. Они быстро, по-военному построились по четыре в ряд и приставили винтовки к ноге. Из конторы вынесли красные флаги и лозунги — «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!», «Мы с большевиками».
И пошли. Впереди отряд Красной гвардии с ружьями на плечо, за ним оркестр, за оркестром флаги и лозунги. Вышли на Лиговку, подравнялись, музыканты сверкнули трубами и заиграли марш. Все как-то разом, дружно, легко пошли в ногу и запели:
У ворот толпились изгнанные из колонны мальчишки. Все в недоумении. Даже многие взрослые.
— Эй, организаторы! А почему нельзя? Кому они помешают?
— Соображать надо! — зло отвечал дядя Петя и многозначительно стучал пальцем по лбу.
