В своем волнении она то и дело возвращалась к прежней мысли – тайно избавиться от Марии. Однако проницательный Валингэм обнаруживал в этом деле возмутительную недогадливость; он решительно не мог сообразить, на что намекала королева, хотя она достаточно ясно высказывала свои желания. Наконец Елизавета поняла, что ей надо обратиться к кому-нибудь другому.
Однако, прежде чем ей удалось облечь в слова свою мысль, которую могло подсказать ей только ее отчаянное настроение, и обратиться с этими словами к кому-нибудь другому, случаю было суждено прервать ход этих событий. Новый заговор в пользу Марии, о котором она решительно не подозревала, разразился, как гром, с такой внезапностью, что не она одна, но и все, которым грозила опасность, были жестоко напуганы, а Мария была почти оглушена, Елизавета же едва избегла смерти от руки наемного убийцы.
У могущественной королевы Англии Елизаветы был один из самых дурных ее дней. Советники ее короны, возвращаясь в зал из ее комнаты после ежедневного доклада, всей фигурой и выражением лица свидетельствовали о состоянии настроения в королевских апартаментах.
У королевы остался один только Валингэм. С некоторого времени Елизавета стала предпринимать над ним совершенно своеобразные экзерциции, однако он выказывал себя при этом таким же несообразительным, как глупейший новобранец из крестьян при наставлениях унтера. Правда, намеки и заигрывания Елизаветы не превосходили ясностью цветистой речи какого-либо унтера, но Валингэм, этот всегда столь тонкий государственный человек и прирожденный полицейский, должен был бы стыдиться, что в этом деле проявил так мало сообразительности. Однако, так как казалось, что он и не хочет щегольнуть в данном деле сообразительностью, то Елизавета еще более сердилась на этого человека, который обыкновенно бывал покладистым и услужливым, а теперь стал упрямым, словно заезженная лошадь.
А между тем все мысли Елизаветы были направлены на нечто крайне существенное для нее, а именно на то, как бы тайно, не приводя в исполнение смертного приговора, избавиться от Марии Шотландской.
После утренних разговоров с Валингэмом душевная болезнь Елизаветы зачастую возрастала до настоящих пароксизмов, когда представляло громаднейшую трудность иметь с ней какое-либо дело. Но, когда у королевы бывали такие минуты, наготове держали козлов отпущения, способных принять на себя первые потоки ее гнева, и с этой целью Берлей очень часто пользовался графом Лестером.
Отношения обоих лордов друг к другу ни на волос не улучшились с тех пор, когда Лестер убедился, что лорд-казначей содействовал его падению. Но в то же самое время политическое ничтожество Лестера получило еще более блеска и яркости, да и сам он приближался к тому переходному времени, когда красивый мужчина превращается в устарелого фата.
Лестер глубоко ненавидел Берлея и не доверял ему, Берлей же просто презирал Лестера. Несмотря на это, он пользовался Лестером каждый раз, когда это нужно было по его расчетам, и, несмотря на все недоверие, Лестер каждый раз попадался на удочку Берлея, когда тот делал вид, будто верил, что фаворит Елизаветы имеет хоть какое-либо влияние на королеву.
Когда по окончании аудиенции лорды вышли из покоев королевы, лорд-казначей дал понять Лейстеру, что хочет переговорить с ним. Лестер принял это сообщение с выражением холодной вежливости, и оба лорда подошли к окну, чтобы переговорить.
– Милорд, – начал Берлей, – я принужден сделать вам нескромный вопрос и даже, быть может, упрекнуть вас кое в чем…
– А именно? – с удивлением спросил Лестер.
Он был поражен особенным тоном, которым начал разговор Берлей.
– Мне кажется, – быстро проговорил последний, – что вы пренебрегаете нашей всемилостивейшей государыней!
– Милорд! – раздраженно вскрикнул Лестер.
– Простите, но в противном случае как же это возможно, что ее величество изволит так долго пребывать в столь дурном настроении, если за ней ухаживают с должным вниманием и заботливостью?
– Да разве же вы не видели и не слыхали, – с раздражением воскликнул Лестер, – как она обошлась со мной сегодня? И разве в последнее время не постоянно бывает так?
– Преданный слуга коронованной особы должен уметь все перенести. Благоволением царственных особ нельзя пользоваться без известных жертв; это – столь же лестное, сколь и полное ответственности положение! Ведь почти преступление, что вы выказываете неудовольствие там, где должны проявить двойную заботливость и внимание!
– Но послушайте, милорд Берлей…
– Дайте мне договорить до конца, милорд! Мы беседуем с вами наедине, и слова, которые говорятся в интересах нашей государыни, нашей высокой подруги, не должны и не могут оскорбить вас. Но ваше неудовольствие превращается в государственное преступление, раз благодаря ему у королевы продолжается дурное настроение духа!
