Леди Анна зорко наблюдала за Лестером, когда он выходил из комнаты королевы. Так как он не обратил на нее никакого внимания, то она не решилась заговорить с ним; но ей не трудно было догадаться, что его визит окончился для него не очень-то удачно. Несмотря на это, она все-таки отправилась к королеве.
Елизавета не обратила ни малейшего внимания на появление в комнате леди Анны, но крайне удивилась, когда обер-гофмейстерина опустилась около нее на колени и поцеловала подол ее платья.
– Что тебе, Анна? – раздраженно спросила Елизавета.
– Выслушайте меня, пожалуйста, ваше величество!
– Да что тебе нужно? Ну, говори! – еще раздражительнее ответила Елизавета.
– Вы сами, ваше величество, часто говорили: женщина, которая появляется пред мужчиной в небрежном виде, унижает себя!
– Как?.. Разве я так небрежно одета?
– Да, ваше величество, и теперь это больше бросается в глаза, чем обыкновенно!
– Но почему?
– Горе начинает отражаться в ваших чертах, государыня; вы худеете, у вас портится цвет лица, взор тускнеет…
– Господи боже! И это все заметили?
– Конечно, заметили и говорят об этом…
– Ах, сплетники… Разве солнце всегда блестит, когда его видно?
– Но во времена затмений, когда блеск солнца помрачается, о нем говорят еще больше, чем всегда!
– Правда… Ну и что еще?
– Люди думают, что при дворе объявлен траур, и спрашивают почему?
– Ох, уж эти мне людишки!.. Они только и жаждут развлечений и удовольствий! Неужели они не могут понять, какие чувства обуревают мою душу? Неужели они хотят, чтобы я была их рабой?
– Королевой, государыня! Они требуют, чтобы вы были королевой! Да и вам самой станет легче, если вы немного рассеетесь и потом привычной рукой возьметесь за бразды правления! Ведь уж сколько времени продолжается все это!.. А за границей болтают, что английский двор оскудел… А почему? Этого я уж не знаю…
– Нет, это не смеют говорить! – с раздражением воскликнула Елизавета. – Нет, только не это! Дай мне зеркало!
Леди Анна поспешила исполнить приказание.
Во время этого упадка духа Елизавета не раз смотрелась в зеркало, но при этом в ее голове не было тех мыслей, которые теперь вызвали в ней разговоры с Лестером и обер-гофмейстериной. Теперь, бросив взгляд в зеркало, она невольно отшатнулась и пробормотала:
– Да, я сильно изменилась!
– Соизволите приказать подать вам одеться? – поспешила спросить леди Анна.
– Да, сделай это.
Обер-гофмейстерина радостно поспешила позвать фрейлин; против всякого ожидания она добилась очень многого, и, может быть, только потому, что первый гнев королевы обрушился на Лестера.
Леди Анна позвала фрейлин, заведовавших гардеробом королевы, и камер-фрейлин. Все поспешили к исполнению своих обязанностей. Леди Анна выбрала любимое платье Елизаветы. Через пять минут королева уже была занята большим туалетом, но для кого, собственно, – этого она не знала и сама. Однако если бы эта всемогущая государыня знала, что она служит просто марионеткой в ловких руках своего первого министра, то последнему пришлось бы плохо…
Через некоторое время Берлей снова разыскал леди Анну и подошел к ней с немым вопросом во взоре.
Леди Брауфорд поняла его.
– Ее величество занята туалетом, – ответила она на этот немой вопрос, и в тоне ее голоса звучала гордость достигнутым результатом.
Ласковая улыбка и новый поцелуй руки были наградой министра послушанию обер-гофмейстерины.
– Дайте мне знать, когда государыня окончит свой туалет, – сказал он.
– Слушаю-с, милорд, – ответила леди Анна.
Берлей вернулся обратно в кабинет, где он обыкновенно работал во время своих занятий во дворце.
Вскоре ему дали знать, что туалет кончен, и он отправился к королеве.
Слезы облегчают горе женщины, но в еще большей степени заботы о собственной наружности могут облегчить страдания. Теперь в Елизавете проснулось прежнее кокетство, и это уже дало свои результаты; действительно, казалось, что теперь она забыла обо всем на свете, кроме вопроса наряда и украшений.
Елизавета сидела посреди своей гардеробной в кресле. Пред ней, по бокам и сзади стояли венецианские зеркала выше человеческого роста и значительной ширины. Туалет королевы был почти совершенно окончен. Около нее хлопотали только парикмахерша да камер-фрейлина, старавшаяся половчее укрепить какое-то бриллиантовое украшение.
Берлей, появившийся без доклада, так и застыл, словно окаменев, у порога. Елизавета поняла намерения своего министра и улыбнулась. Она выслала из комнаты своих дам и улыбаясь спросила Берлея:
– С чем вы явились, милорд?
– Ваше величество, я почти совершенно забыл, зачем явился к вам, – ответил Берлей, весь погруженный в восхищенное созерцание.
– Неужели я и в самом деле превратилась в такое воронье пугало, что мои вернейшие слуги боятся, как бы им не онеметь от страха?
– Разве может здесь быть речь об ужасе, страхе? Я полон одним безграничным восхищением! Я благословляю небо, что мои глаза удостоились видеть вас в присущих вам блеске, пышности, красоте и величественности, что весь ваш вид говорит о лживости уверений ваших врагов!
