Доказательства Берлея сыпались с присущей ему логической меткостью, и Лестер чуть не задыхался от злости, так как не мог придумать никаких основательных возражений на пересыпанную лестью речь своего врага.
– От удивления я и слово сказать не могу, – произнес он наконец, – мне казалось, что я навсегда потерял благоволение и милость ее величества…
– Ничего подобного! – возразил Берлей. – Но давайте сначала посмотрим, куда нас ведет то состояние духа, в которое погружена ее величество. Никогда до такой степени не сказывалась необходимость в ее влиянии на ход политики, как в данный момент, а мы, несмотря на это, никак не можем побудить ее к какому-либо решению!
– Я тоже вижу это.
– Наши внешние враги строят целые комбинации на этом состоянии духа монархини, и их расчеты заходят очень далеко. Если королева не воспрянет духом, если ее страдания прогрессивно возрастут, то они сыграют с нами очень неприятную штуку. Таким образом душевные страдания королевы могут повести к очень плачевным результатам.
– Да… да, к сожалению… к сожалению… Но как, спрашивается, прогнать это настроение?
– А вот послушайте, что я думаю относительно этого. Итак, наши враги видят в затишье нашей придворной жизни в настоящий момент малодушие, нерешительность, раскаяние в тех шагах, которые были сочтены разумными с точки зрения нашей политики; поэтому они с большей смелостью подняли голову и осмеливаются даже угрожать. Это требует от нас контрдемонстрации, блеска, пышности двора, веселья, быть может, даже больших охот, которые в прежнее время составляли любимое развлечение королевы!
– Вы совершенно правы, милорд. Но я все-таки повторяю свой последний вопрос: как прогнать это настроение?
– Мне казалось, что вы могли бы сделать это следующим образом: вы должны указать королеве на несовместимость подобного состояния духа с королевским саном, сослаться на последствия его как для духа, так и для тела; указать на возможность потери красоты лица благодаря тоске и горю, на потерю популярности, на исторические последствия наконец!
– Это – очень тяжелая задача!
– Я знаю это. Но только вы одни и были бы способны разрешить ее!
– Слишком лестно, милорд!
– В то же время вы получите солидную поддержку. Мы сумеем довести до сведения монархини желания двора и народа и сообщить о недовольстве, которое вызывает этот вынужденный траур, и опасения, как бы он не превратился в действительно необходимый…
– Такие намеки я не хотел бы делать.
– Да вам и не нужно делать их. В конце концов я вскользь упомяну об иностранной политике, и королева, осажденная таким образом со всех сторон, неизбежно придет в другое состояние духа.
– И при всем том непременно я должен быть тем, кто станет таскать для вас каштаны из огня?
– Каждый делает то, что в его силах! – холодно ответил лорд-казначей. – Ведь вы знаете, что для достижения моих целей – то есть целей, связанных с государственными интересами, – я охотно довольствуюсь собственными силами и, во всяком случае, не стал бы искать союза именно с вами, если бы мог как-нибудь обойтись без этого.
– Это по крайней мере высказано с достаточной ясностью и определенностью, – ответил Лестер, почувствовавший себя и обиженным и польщенным, – в этом я готов поверить вам на слово!
– Вы видите из этого, что я отдаюсь в вашу власть, отдаю должное вашим заслугам и признаю ваши выдающиеся качества, как это делает наша высокая повелительница. И если я лично иногда держусь иного мнения, то в результате все-таки подчиняюсь взгляду ее величества на вещи. Так попытаемся же каждый с своей стороны исполнить свою обязанность, как того требует наша служба ее величеству!
– Вы правы, – вздыхая согласился Лестер. – Значит, я должен покориться печальной необходимости… Мне следует сейчас же отправиться к ее величеству?
– Чем скорее, тем лучше, милорд. Но подождите сначала Валингэма; он сообщит вам, каково теперь настроение ее величества. Честь имею кланяться!
Оба лорда глубоко склонились друг пред другом с обязательной улыбкой на устах. И эта улыбка не была так лжива, как всегда, потому что на этот раз они не чувствовали обычной жажды свернуть друг другу шею.
Лестер остался в зале, чтобы обождать Валингэма, а Берлей прошел в приемную комнату, где встретил даму, с которой очень почтительно раскланялся.
– Леди Анна, – сказал он ей, – мне нужно поговорить с вами, если вы разрешите.
– Пожалуйста, милорд, я к вашим услугам! – ответила дама и последовала за министром в соседнюю комнату.
Леди Анна Брауфорд была в то время обер-гофмейстериной королевы; она была так глубоко предана ей, что с радостью позволила бы растоптать себя, если бы это понадобилось для блага Елизаветы. В общем, она была очень гордой и ограниченной, но добродушной женщиной и представляла собою характер, как нельзя более приспособленный для того, что наметил себе в данном случае Берлей.
– Вы, миледи, вероятно, опять и глаз не сомкнули ночью? – спросил лорд леди Анну.
– К сожалению, нет; дежурная камер-фрейлина доложила мне, что ночью королева была беспокойнее, чем когда-либо прежде.
– Это просто – несчастье!
