– Страшное несчастье, милорд!
– Нам нужно как-нибудь помочь этому делу!
– Кто тут может помочь, милорд!
– Вы, леди!
– Что?.. Я?.. Мне очень интересно поскорее узнать, каким образом я могла бы помочь тут!
– Ее величество не любит, когда ей в известных отношениях говорят правду, но в данном случае необходимо кому-либо взяться за это, даже если бы за то грозила немилость или неприятность от королевы. Но для этого не всякий годится, да и не у всякого найдется столько преданности и готовности к самопожертвованию, как у вас, леди…
– Если бы этого одного было достаточно…
– Вы должны открыть государыне глаза на то, как изменилась она в последнее короткое время, на то, как она изменится еще более и какой неизгладимый след оставит на ее лице болезнь, если она не справится с ней.
– Вы пугаете меня, милорд!
– Вы должны сообщить ее величеству, что народ уже ропщет, что народ боится и заранее печалится о последствиях ее болезни, и что все это можно было бы изменить развлечениями и удовольствиями. Время карнавала прошло, но мы могли бы устроить блестящую охоту. Стоит только ее величеству сделать в этом направлении первый шаг, а другие уже не заставят себя ждать. Я уверен, что вы при своей безграничной преданности государыне поможете нам отклонить от нас скопляющееся сейчас ужасное несчастье!
– Ну, конечно, ну, конечно! – воскликнула леди Брауфорд. – Я готова сделать все, что вы считаете нужным, милорд!
– Так сделайте все, что я говорил. Подождите, пока милорд Лестер выйдет от королевы, и тогда ступайте к ней!
Лорд-казначей схватил руку леди Брауфорд и поднес ее к своим губам, хотя обыкновенно он не удостаивал этой чести ни одной из придворных дам.
Польщенная леди Брауфорд залилась ярким румянцем и низко поклонилась; эта любезность министра еще более подогрела ее готовность стать громоотводом для него.
Тем временем из апартаментов королевы появился Валингэм. Он казался чрезвычайно довольным и веселым, словно только что получил доказательства величайшей милости, чего, разумеется, на самом деле вовсе не было.
Лорд Лестер пошел ему навстречу и спросил:
– Что, ее величество спокойна?
– Как всегда!
– Пожалуйста, не уклоняйтесь от ответа! – нетерпеливо сказал Лестер. – Дело идет о слишком важных вещах. Я спрашиваю вас согласно предварительным переговорам с лордом Берлеем.
– Так, так! – ответил Валингэм, пытливо всматриваясь в лорда Лестера. – Но мне казалось, что мой ответ достаточно определен!
– Значит, королева все еще возбуждена и раздражена?
– Ну да!.. Но делу не повредило бы, если бы она пришла в еще большее раздражение. Однако для этого надо, чтобы тема, которой ее приведут в раздражение, была другая, чем теперешняя причина ее волнения.
– Хорошо, теперь я знаю.
Лестер отвернулся от улыбавшегося министра полиции и поспешил к покоям королевы; он по-прежнему имел право входить к ней без доклада.
Ревнивая заботливость Елизаветы о своей наружности, ее жажда народной любви и влияния у иностранцев были мощными пружинами, способными подвигнуть ее на многое. Берлей тонко рассчитал это. Кроме того, охотничья страсть Елизаветы тоже была принята им в расчет.
Лестер застыл у порога в глубоком поклоне.
Действительно, весь внешний вид Елизаветы говорил о глубоком душевном расстройстве. В чертах ее лица, во всех движениях сквозило беспокойство; лихорадочный румянец горел на щеках, взоры полубезумно бегали по комнате с беспокойным трепетом, лоб был мрачно нахмурен, костюм, вопреки всем привычкам королевы, был небрежен и неаккуратен.
Когда Лестер появился у дверей, то застал Елизавету шагающей по комнате из угла в угол; при виде его она резко остановилась и, с удивлением посмотрев на него, сурово спросила:
– Кто вас звал?
– Ваше величество! – ответил Лестер. – Ваше милостивое позволение на постоянный вход в ваши апартаменты для верного слуги является уже само по себе призывом в те минуты, когда его появление оказывается нужным.
– Ваше присутствие нужно? Но для чего?
– Я не могу больше смотреть на то, как прекраснейшая в мире женщина пренебрегает дарами природы, словно кающаяся грешница!
– Что вы себе опять позволяете, безумный вы человек! – окончательно вышла из себя Елизавета.
– Я позволяю себе скорее рискнуть головой, чем молчать долее и не сказать вам, что ваша красота пропадает, что ваш ум теряет в блеске и остроте, что ваши недруги уже радуются, как вы будете лежать на одре болезни… даже больше: когда-нибудь впоследствии история скажет, что до известного момента Елизавета была великой государыней, но…
Действительно, для подобного момента слова Лестера были чересчур смелы. Елизавета даже побледнела от бешенства и крикнула ему наконец, величественно указывая рукой на дверь:
– Вон! И не появляйтесь ко мне на глаза до тех пор, пока я не прикажу позвать вас!
Лестер исчез; дело оказалось гораздо хуже, чем он мог думать, и в его голове уже мелькнула мысль, не подстроил ли всего этого Берлей умышленно, чтобы окончательно лишить его благоволения королевы. Он осмотрелся по сторонам, нет ли где-нибудь Берлея, но, не найдя нигде, ушел из дворца.
